tg —— vk —— fb —— ig
Апокалипсис Михаила Зенкевича
Как представлял себе конец света самый мрачный русский акмеист
Луций Элий Аврелий Коммод — римский император, сын Марка Аврелия. Печально известен культом своей личности, олицетворял себя с Геркулесом, принимал участие в гладиаторских сражениях.
саблезубые тигры
Эта подборка является частью спецпроекта о неизвестных поэтах Серебряного века.
Чтобы посмотреть другие материалы, нажмите сюда.
Подготовил Денис Бабков

Широкая публика знает Михаила Зенкевича, пережившего почти всех своих современников, в первую очередь как блестящего переводчика англоязычной литературы. Сборники американской поэзии — с переводами на русский язык произведений Дикинсон, По, Уитмена, Фроста, Эмерсона — раз за разом становились важным событием для советской культурной действительности.

Между тем литературным событием был и творческий дебют поэта. В сборнике «Дикая порфира» (в названии — цитата из Баратынского, традиции которого Зенкевич сознательно продолжает), вышедшем в 1912 году, Зенкевич предстаёт в роли почти библейского пророка. Поэт подробно описывает сцены конца света, мировой катастрофы, представляя её как месть планеты людям за надругательство над природой («Земля»). Рассуждения о судьбе человечества пересекаются с экологической проблематикой, подчёркнутая грубость образов вступает в контакт с геологической, палеонтологической, зоологической, космологической тематикой. Однако, как отметил Вячеслав Иванов, «пафос Зенкевича вовсе не научный пафос... Зенкевич пленился материей, и ей ужаснулся». Действительно, внимание к материи у поэта феноменально, а предельная конкретность, вещественность и натурализм образов обнаруживают в Зенкевиче последовательного акмеиста, а далее — и предвестника русского футуризма.

Как объяснить эту поэтическую мечту о конце света, эту жажду апокалипсиса? Парадоксально, но среди строк о кровавых тушах и извержениях вулканов внезапно появляется дух. Зенкевич обращается с этим понятием почти в теософском прочтении: «созидатель изначальный», человеческий дух стремится к познанию Бога и самого себя. Сама эволюция подсказывает подобное стремление («Ящеры»). Ощущение катастрофичности эпохи приводит Зенкевича к особому восприятию телесности мира, но говорить об исключительно материалистическом мироощущении Зенкевича ошибочно: материя представляется поэту вынужденным препятствием, вынужденным этапом перед сценой божественного откровения. Так, конец света, соотносимый в том числе со Страшным судом, представляется неизбежным актом триумфа природных сил и первым шагом к приходу обновлённого Человека.

Все стихотворения в этой подборке взяты из сборника «Дикая порфира», с целью предоставить читателю максимально ясную картину философских и эстетических взглядов поэта.
КАМНИ

Меж хребтов крутых плоскогорий
Солнцем пригретая щель
На вашем невзрачном просторе
Нам была золотая купель.

Когда мы — твари лесные —
Пресмыкались во прахе ползком,
Ваши сосцы ледяные
Нас вскормили своим молоком.

И сумрачный дух звериный,
Просветленный крепким кремнем,
Научился упругую глину
Обжигать упорным огнем.

Стада и нас вы сплотили
В одну кочевую орду
И оползнем в жесткой жиле
Обнажили цветную руду.

Вспоен студеным потоком,
По расщелинам сползшим вниз,
Без плуга в болоте широком
Золотился зеленый рис.

И вытянув голые ноги,
С жиром от жертв на губах,
Торчали гранитные боги,
Иссеченные медью в горах.

Но бежав с родных плоскогорий,
По пустыням прогнав стада,
В сырых низинах у взморий
Мы воздвигли из вас города.

И рушены древние связи,
И, когда вам лежать надоест,
Искрошив цементные мази,
Вы сползете с исчисленных мест.

И сыплясь щебнем тяжелым,
Черные щели жерла
Засверкают алмазным размолом
Золота, стали, стекла.


МЯСНЫЕ РЯДЫ

Скрипят железные крюки и блоки,
И туши вверх и вниз сползать должны.
Под бледною плевой кровоподтеки
И внутренности иссиня-черны.

Все просто так. Мы — люди, в нашей власти
У этой скользкой смоченной доски
Уродливо-обрубленные части
Ножами рвать на красные куски.

И чудится, что в золотом эфире
И нас, как мясо, вешают Весы,
И так же чашки ржавы, тяжки гири,
И так же алчно крохи лижут псы.

И как и здесь, решающим привеском
Такие ж жилистые мясники
Бросают на железо с легким треском
От сала светлые золотники...

Прости, Господь! Ужель с полдневным жаром,
Когда от туш исходит тяжко дух,
И там, как здесь, над смолкнувшим базаром,
Лишь засверкают стаи липких мух?

ЗЕМЛЯ

О мать Земля! Ты в сонме солнц блестела,
Пред алтарем смыкаясь с ними в круг,
Но струпьями, как Иову, недуг
Тебе изрыл божественное тело,

И красные карбункулы вспухали
И лопались и в черное жерло
Копили гной, как жидкое стекло,
И щелями зияя, присыхали.

И на пластах застывших изверженья
Лег сгустками запекшись кремнозем,
Где твари — мы плодимся и ползем,
Как в падали бациллы разложенья.

И в глубях шахт, где тихо спит руда,
Мы грузим кровь железную на тачки
И бередим потухшие болячки
И близим час последнего суда...

И он пробьет! Болезнь омывши лавой,
Нетленная, восстанешь ты в огне,
И в хоре солнц в эфирной тишине,
Вновь загремит твой голос величавый!


СВЕРШЕНИЕ

И он настанет — час свершения,
И за луною в свой черед
Круг ежедневного вращения
Земля усталая замкнет.

И обнаживши серебристые
Породы в глубях спящих руд,
От полюсов громады льдистые
К остывшим тропикам сползут.

И вот весной уже не зелены —
В парче змеящихся лавин
В ночи безмолвствуют расщелины
Волнообразных котловин.

А на полдневном полушарии,
Где сохнут трескаясь пласты,
Спят кактусы, араукарии,
Раскрыв мясистые цветы.

Да над иссякнувшими руслами —
Ненужный никому металл —
В камнях кусками заскорузлыми
Сверкает золото средь скал.

Да меж гранитными обвалами,
Где прилепились слизняки,
Шевелят щупальцами алыми
Оранжевые пауки.

И греясь спинами атласными
И сонно пожирая слизь,
Они одни глазами красными
В светило жёлтое впились.
Леон Бакст, «Древний ужас», 1908
ТАНЕЦ МАГНИТНОЙ ИГЛЫ

Этот город бледный, венценосный
В скользких и гранитных зеркалах
Отразил Владыку силы косной —
Полюс и Его застывший прах.

И в холодном мраморе прозрачном
Обнаженных северных ночей;
И в закатах, с их отливом мрачным,
Явлен лик Его венцом лучей.

То пред Ним, как перед тягой лунной,
Вдруг от моря, вставшего стеной,
Влагой побуревшей и чугунной
Бьет Нева смущенная отбой.

Повелев магниту — легким танцем
Всколыхнуть покой первичных сил,
Это Он в ответ протуберанцам
Лед бесплодный кровью оросил.

И когда стояли декабристы
У Сената — дико-весела
Заплясала, точно бес огнистый,
Компаса безумного игла.

Содрогнувшись от магнитной бури
Перед дальним маревом зарниц,
Чрез столетье снова morituri
С криком ave! повергались ниц.

Намагнитив страсти до каленья,
Утолив безумье докрасна,
Раскололись роковые звенья
Вечно тяготеющего сна.

И опять недвижно стрелка стала,
И, свернувшись, огненная мгла
У Его стального пьедестала
Лавою застывшею легла.

Но неслышно, прыгая тенями
В серой слизи каменных зеркал,
Веют электрическими снами
Марева, как перья опахал.



СУМРАЧНЫЙ БОГ

Сумрачный бог многоцветного мира,
Творческий дух, не познавший себя,
Мчусь я по гуще тягучей эфира,
Сонную волю на токи дробя.

И обнажая, как череп раскрытый,
Огненно-липкую жижу мозгов,
Стиснутый обручем темной орбиты, —
Солнцами вою в зигзагах кругов.

Чутко лелея душой остеклевшей
Тусклых туманностей мутные сны,
Чую, как пульс, под корой закосневшей
Пламенный вихрь золотой целины.

В жажде неплодной живого зачатья
Тщетно тоскуя, тогда я хочу
В девах-планетах для мук и распяться
Дать воплотиться цветному лучу.

Но отклоняемый силою злобной,
В небе раскинув лучистый послед,
Вдруг извергаюсь из тьмы их утробной
Красным ублюдком змеистых комет.
МАХАЙРОДУСЫ*

Корнями двух клыков и челюстей громадных
Оттиснув жидкий мозг в глубь плоской головы,
О махайродусы, владели сушей вы
В третичные века гигантских травоядных.

И толстокожие — средь пастбищ непролазных,
Удабривая соль для молочайных трав,
Стада и табуны ублюдков безобразных,
Как ваш убойный скот, тучнели для облав.

Близ лога вашего, где в сумрачной пещере
Желудок страшный ваш свой красный груз варил,
С тяжелым шлепаньем свирепый динотерий
От зуда и жары не лез валяться в ил.

И, видя, что каймой лилово-серых ливней
Затянут огненный вечерний горизонт,
Подняв двупарные раскидистые бивни,
Так жалобно ревел отставший мастодонт.

Гудел и гнулся грунт под тушею бегущей,
И в свалке дележа, как зубья пил, клыки,
Хрустя и хлюпая в кроваво-жирной гуще,
Сгрызали с ребрами хрящи и позвонки.

И ветром и дождем разрытые долины
Давно иссякших рек, как мавзолей, хранят
Под прессами пластов в осадках красной глины
Костей обглоданных и выщербленных склад.

Земля-владычица! И я твой отпрыск тощий,
И мне назначила ты царственный удел,
Чтоб в глубине твоей сокрытой древней мощи
Огонь немеркнущий металлами гудел.

Не порывай со мной, как мать, кровавых уз,
Дай в танце бешеном твоей орбитной цепи
И крови красный гул и мозга жирный груз
Сложить к подножию твоих великолепий.


ЯЩЕРЫ

О ящеры-гиганты, не бесследно
Вы — детища подводной темноты —
По отмелям, сверкая кожей медной,
Проволокли громоздкие хвосты!

Истлело семя, скрытое в скорлупы
Чудовищных, таинственных яиц, —
Набальзамированы ваши трупы
Под жирным илом царственных гробниц.

И ваших тел мне святы превращенья:
Они меня на гребень вознесли,
И мне владеть, как первенцу творенья,
Просторами и силами земли.

Я зверь, лишенный и когтей и шерсти,
Но радугой разумною проник
В мой рыхлый мозг сквозь студень двух отверстий
Пурпурных солнц тяжеловесный сдвиг.

А все затем, чтоб пламенем священным
Я просветил свой древний, темный дух
И на костре пред Богом сокровенным,
Как царь последний, радостно потух;

Чтоб пред Его всегда багряным троном
Как теплый пар, легко поднявшись ввысь,
Подобно раскаленным электронам,
Мои частицы в золоте неслись.
Михаил Зенкевич
КОММОД*

Ты к славе предков равнодушен,
Величием варвара велик, —
Любил, как конюх, пар конюшен
И запах бойни, как мясник.

В сенате, с мрачным безразличьем
Внимая вкрадчивым словам,
Скользил тяжелым взглядом бычьим
По преклонённым головам.

И в полутьме глухого зала
Среди египетских жрецов
Анубис с головой шакала —
Ты вещал сердце мертвецов.

Но кесарь сонный и суровый —
Как ты преображался вдруг,
Перед толпой многоголовой,
Ступив рабом на красный круг.

Как весело, весь лоснясь потом,
До крови взмыливши узду,
Прорыть последним поворотом
В песке огнистом борозду.

И в жар полуденного часа,
Железом обвязавши грудь,
Как сладко свежий запах мяса
Ноздрями вздутыми вздохнуть!

И после меткого удара
Пред гладиаторским кружком
Средь чадной вони лупанара
Кичиться силой и венком...

Что если кровожадным нюхом
В истоки солнц — глухой тайник —
Ты, тёмный зверь, ясней проник,
Чем твоей отец, крылатый духом?

И мясом кесари не сыты:
Рабы стихий: мы пасть должны,
И бегом солнц потрясены
Ристалищ огненных орбиты.
ЧЕЛОВЕК

К светилам в безрассудной вере
Все мнишь ты богом возойти,
Забыв, что темным нюхом звери
Провидят светлые пути.

И мудр слизняк, в спираль согнутый,
Остры без век глаза гадюк,
И, в круг серебряный замкнутый,
Как много тайн плетет паук!

И разлагают свет растенья,
И чует сумрак червь в норе…
А ты — лишь силой тяготенья
Привязан к стынущей коре.

Но бойся дня слепого гнева:
Природа первенца сметет,
Как недоношенный из чрева
Кровавый безобразный плод.

И повелитель Вавилона,
По воле Бога одичав,
На кряжах выжженного склона
Питался соком горьких трав.

Стихии куй в калильном жаре,
Но духом, гордый царь, смирись
И у последней слизкой твари
Прозренью темному учись!


РАДОСТНЫЙ МИР

О какой это радостный, сказочный мир,
Управляемый солнцами двух полушарий
И стремящийся вечно в пустынном пожаре, —
Это алое мясо и розовый жир!

Здесь на дымных углях непрерывных сгораний,
На калильном огне ослепительных руд
Обновляют сочась свой цветной изумруд
Саламандры прожорливых, слизистых тканей.

И в тягучие устья пурпурных артерий,
Отлагающих в дельты свой илистый груз,
Словно стаи хрустальных и хрупких медуз,
Собираются полчища жадныхъ бактерій.

И из серого мозга, вкруг полюсов двух
Очертивши магнитами красное поле,
Золотое единство божественной воли
Разлагает на радуги радостный дух!
И я твой отпрыск тощий,
И мне назначила ты царственный удел...
Источники:

Зенкевич, М. Дикая порфира. — СПб.: Цех поэтов, 1912
Русская поэзия «серебряного века», 1890-1917: Антология. — М.: Наука, 1993
Made on
Tilda