tg —— vk —— fb —— ig
VOX FEMINAE
Антология наших любимых поэток
Обложка Ивана Рея

В Международный женский день мы посчитали необходимым подготовить специальный материал о том, что называют женским письмом о его рамках, как и о чём пишет женщина, о «своей комнате» и современной феминистической оптике. Мы остановились на женской поэзии, но отказались от жанра эссе, слишком сухого и неподатливого для описания такого яркого и многоформного явления. Вместо этого мы решили провести опрос среди нашей команды, попросив поделиться своими литературными предпочтениями и задав каждому по три вопроса:

1. Кто ваша любимая поэтка?
2. За что вы её любите?
3. Каких ещё поэток вы могли бы назвать своими любимыми? (дополнительно)

Мы делимся результатами и надеемся, что вдохновим на собственные исследования, что многие фамилии станут для вас открытием, а пространство женской литературы станет ещё шире и представительнее.
Витя Вдовина — Вальжина Морт

Я люблю поэзию Вальжины Морт за её отчаянность, храбрую беззаветность, которая при всей своей дерзости уживается в нежной хрупкости. Я одновременно восхищаюсь её смелостью и бесконечно уважаю нежность ко всему, что покажется ей живым вокруг. Отдельно скажу о женской телесности, которая часто выступает в сочетании с сюрреалистическими образами, и это, конечно, мне очень близко, я бы даже сказала необходимо. Вообще, нельзя читать поэзию Вальжины Морт с её безразмерным сплетением образов, неочевидной иронией и языковой игрой без ощущения родственной близости.

Если не она, то:
Сэй-Сёнагон, Мария Шкапская, Лида Юсупова, Кристина Бандурина, Юля Тимофеева
МАРШ

лес
лёс
лось
зьнёс
не
злавіць
і
ня трэба
ўсё роўна
мой
лёс
лёд
мёд
падобны да мокрага пяску
я б магла намаляваць
насліненым пальцам
на тысячах вокан
усе твае
твары
мары
мары
меры
чалавецтва
ціха
ціха
дрэвы, хворыя на СНІД
людзі, хворыя на дрэвы
птушкі будуюць гнёзды на месяцы
выклікаю
чакайце...
Гадзіннік на сцяне задыхнуўся
Усё, што аддавала —
атрымала
мала
мала
мела
я
мар
Слава Кмит — Янка Дягилева

В силу своей ужасной памяти и ограниченного кругозора я долго не мог придумать, о какой поэтке мне написать. На помощь пришла милая бардовская песня милой Янки Дягилевой. Несмотря на то, что про Янку всем всё и так понятно, хочу поделиться и своим отношением к её стихам-песням. Так вот, она по-своему весёлая, по-своему энергичная и живая. Я очень это ценю в музыке и в поэзии.
ГОРИ-ГОРИ ЯСНО

Не догонишь не поймаешь,
не догнал не воpовали,
Без тpуда не выбьешь зyбы,
не пpодашь, не наебёшь…

Этy песню не задyшишь, не yбьёшь,
Этy песню не задyшишь, не yбьёшь.

Дом гоpит козел не видит,
Дом гоpит козел не знает,
Что козлом на свет pодился
За козла и отвечать.

Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!

Hа доpоге я валялась, гpязь слезами pазбавляла,
Разоpвали новy юбкy да заткнyли ею pот.
Славься великий pабочий наpод,
Hепобедимый, могyчий наpод!

Дом гоpит козёл не видит,
Он напился и подpался,
Он не помнит, кто кого
Козлом впеpвые обозвал.

Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло!

Лейся, песня, на пpостоpе,
залетай в печные тpyбы,
Рожки-ножки чёpным дымом
по кpасавице-земле.

Солнышко смеётся гpомким кpасным смехом,
Гоpи-гоpи ясно, чтобы не погасло...
Янка Дягилева, 1990
Лиза Хереш — Елена Шварц

Ключ к моей любви Шварц был мне дан ею же — правда, не совсем через стихи, а в книге «Бродский глазами современников». Не знаю, насколько это было кокетство, но там она сказала, что ей скучно писать в одном ритме — расползание разных мелодий по стихотворению казалось ей куда более интересным занятием. В этой динамике, разноголосице, в ревности ритмов, кажется, и есть притягательность Шварц —иррациональная, волнующая, стучащая неровно и никогда не совпадающая с тем, что ты от неё ожидаешь. Поэтому даже в самых выверенных строках, от Лавинии до Кинфии, интуитивно ожидается подрыв. Она однородна только на первый взгляд, под неоклассической кожей её строф всегда бьётся взрыв. Чуть-чуть — и он вырвется, разрушит короткими строками заводь метра, одевшегося в семантические тоги и шляпки, и с треском установит свой Horror eroticus (название её лучшей ранней поэмы). Эротику непредсказуемого стиха, наводящего ужас. И, за что я люблю Шварц ещё нежнее, этот ужас не разрешается, потому что не может быть понят и осмыслен — скорее, выслушан и удовлетворён в музыкальном срыве.

Если не она, то:
Елена Лапшина, Ольга Седакова, Алла Горбунова, Полина Барскова, Елена Фанайлова, Линор Горалик, Наталия Азарова
СОБЛАЗНИТЕЛЬ

Как ляжешь на ночь не молясь, — то вдруг
Приляжет рядом бес — как бы супруг,
На тёплых, мягких, сонных нападает,
Проснёшься — а рука его за шею обнимает.
И тело все дрожит, томлением светясь,
И в полусне с инкубом вступишь в связь.
Он шепчет на ухо так ласково слова:
Что плотская любовь по-своему права,
И даже я — холодный древний змей —
Блаженство ангельское обретаю в ней.
Тут просыпаешься и крестишься — в окне
Мелькнуло что-то тёмное к луне.
И ты останешься лежать в оцепененье,
Как рыба снулая — в тоске и униженье.
Денис Бабков — Елена Гуро

Моя любовь к Елене Гуро, самой необычной русской футуристке, безмерно нежна и трепетна, как и сама поэтка. Елена Гуро, «всего больше любившая ветер, свободу и море», чрезвычайно внимательна ко всему: к звуку (или, наоборот, к беззвучию), к синтаксису, к самому языку, затем — к тихой финской природе, наконец — к любому живому существу, потому что каждое существо заслуживает заботы и утешения. Для меня каждый сеанс чтения «Небесных верблюжат» (главного и, увы, посмертного сборника поэтки) непременно завершается одним и тем же — слезами.

Если не она, то:
Марселина Деборд-Вальмор, Эмма Лазарус, Мария Шкапская, Нина Хабиас, Мина Лой, София Парнок, Марина Цветаева, Луиза де Вильморен, Ры Никонова, Нина Искренко
***

Шёл дождь, было холодно. У вокзала в темноте стоял человек и мок. Он от горя забыл войти под крышу. Он не заметил, как промок и озяб. Он даже стал нечаянно под самый сток…

Он не заметил, что озяб, и всё стоял, как поглупевшая, бесприютная птица, и мок. А сверху на него толстыми струями, пританцовывая и смеясь, лилась — вода…

Дня через три после этого он умер.

Это был мой сын, мой сын, моё единственное, моё несчастное дитя.

Это вовсе не был мне сын, я его и не видала никогда, но я его полюбила за то, что он мок, как бесприютная птица, и от глубокого горя не заметил этого.
Елена Гуро, Оленёнок, ок. 1910
Лиза Рысюк — Нина Хабиас

Фамилии, прозвища, псевдонимы, чужие стихи, которые ей стали приписывать, сливаются в мифологему. И начинается это ещё при жизни. Чувственность Нины Хабиас — в белых пятнах, которыми поэтесса въелась в кожу поэзии.
***

Крестик плечику хруст,
Тоски обрубленной пальцы,
Ртом акафист Иисусику,
Гласу голубому внемли,
Кожицу коленам сорвав,
Вернуть лица его просинь
И дорог кровавые грабли.
Замком затылке прошлого,
Тупик усталых ключей,
По вспоротым памятью прошвам
Бусая бьюсь а стена
Ах, не увижу больше
Ни шинель, ни его глаза
Где вы, где вы, скажите
Сдвинуты брови монголземли,
Это мои колени вытерли
Ямки полынных молитв.
Соня Бойко — Лолита Агамалова

Мне нравится поэзия Агамаловой, потому что она рубит с плеча, но делает это философски тонко. Она не боится назвать хуйню хуйнёй, потому что это самое точное слово. Потому что поэты переводят действительность, оттачивая её, как камень. Я люблю то, как она соединяет философские категории вроде «бессознательного» с поэтической линией эти стихи живые, они как будто дышат и текут параллельно. Поэтому с ними выстраивается диалог, такой, какой бывает с умными подругами на кухне ночью, когда феминистский дискурс вплетён в канву чего-угодно бытового или сверхреального, отношений между мужчиной и женщиной или конца света. То, как синтаксис выстраивается в бесконечное предложение, как сращивается политика и философия, сломанная феминистическим взглядом, то, как она берёт за горло своей честностью и простотой формул, заставляет меня волноваться или разочаровываться вместе с лирической героиней. И это не может не влюбить.

Если не она, то:
Вислава Шимборска, Ольга Седакова, Ибараги Норико, Линор Горалик
***

кто мы такие когда оно говорит и себе не внемлет
и кого здесь можно узнать только мерный треск
и безмерные трещины где-то
бессознательное срастётся как сиамские близнецы
Зита и Гита
вещь в себе себя обнаружит похожая на потерю
под лекцию об ангелологии под утреннее движение
опрокидывающее в вязкую дрёму
до того как посмеешь проснуться и посмотреть
а потом говорят придёт он
наконец придёт он
они называют его разными именами
аллах гиперхаос исус или просто фатум
а может быть даже хуй
чтобы вдруг всё стало иначе само собой
ведь мы ничего не можем уже сделать сами
прошло время усатых героев одни лесбиянки
склонись же в вечерней молитве дружок
эти животные мешают тебе читать
курить сигарету считая улиток в доме
вспоминать декарта в сонных параличах
дрочить на вообще-то жизнь так-то
они так уверовали
что заново ждут господа бога
больше не трахаются а только говорят
называя себя почему-то материалистами
думая что-то там про всякую хуйню
Віка Трыфанава — Наталля Арсеннева

Творчасць Арсенневай мне падабаецца за трапныя словы і рыфмы, прыгажосць і меладычнасць вершаў, шчырасць і адкрытасць душы паэткі тут няма нічога з таго, што называюць двудушшам. Нават не ў Беларусі, Арсеннева жыве Беларуссю, беларускай думкай і вобразам, вытанчанасцю тарашкевіцкай мовы і марай пра вольнае жыццё для свайго краю. Яе лірыка вымушае спыніцца і дыхаць на поўныя грудзі, таму што «мэта жыцця захаваць жыццё».

Калі не яна, то:
Вольга Гапеева
ВЯСНА

Я думала:
якая тут вясна
у шэрай пушчы неабсяжных вежаў,
дзе за каменьнямі сьцюдзёнымі ня знаць
нат пядзі тэй зямлі, што ў нас нарогі рэжуць?

Ажно і тут яна ускрэсла і цьвіце
і ў сіні зыркай над ярамі вуліц,
і ў плямах сонечных на цёмнай цэгле сьцен,
і ў красках, што да губ дзяўчаты туляць.

Усюды, дзе ні глянь,
адно людзям няўцям,
яна, зялёная, свае сукае ніці,
мільёнам парасткаў імкнецца да жыцьця
із кажнай шчэрбіны у вулічным граніце.

Сьмяецца ў галасох гарэзьнікаў малых,
хвалюецца ў гудкох прарэзьлівых машынаў...
I зноў бярэшся радасна сьпяліць
сны, што сплылі былі із выраем птушыным.

Хто ведае,
мо ўлевай веснавой
напоеныя, ўзыдуць, зарунеюць,
пад ногі лягуць залатым жнівом
і ціха зашасьцяць: «Вяжэце, жнеі!»

Я думала:
якая тут вясна?
як вылузацца ёй з каменнага палону.
Ажно гляджу... і з кажнага гранітнага зьвяна
сьмяецца ў твар яна вяснова і зялёна!
Наталля Арсеннева і Максім Танк, 1936
Даня Соболев — Анна Ахматова

В стихах Ахматовой, пропитанных любовью и болью от начала до конца, рядом стоят карточки возлюбленных, памятник Пушкину, лубочно-готические (билибинские?) изображения русалок, воронов и духов, фотографии Петербурга-Петрограда-Ленинграда в классицистическом блеске и в военном голоде, лежат маленький крест, полевые цветы со всех концов Империи и альбом восемнадцатого века. Поэзия Ахматовой — огромный стол с бережно расставленными странной «расчёской» ритма экспонатами, диорама с блестящими осколками памяти в серебряной оправе. Канонизированные предметы этой выставки жизни поэтки знает почти каждый — почему бы не посмотреть на неё внимательнее?
***

Буду чёрные грядки холить,
Ключевой водой поливать;
Полевые цветы на воле,
Их не надо трогать и рвать.

Пусть их больше, чем звезд зажжённых
В сентябрьских небесах, —
Для детей, для бродяг, для влюбленных
Вырастают цветы на полях.

А мои — для святой Софии
В тот единственный светлый день,
Когда возгласы литургии
Возлетят под дивную сень.

И, как волны приносят на сушу
То, что сами на смерть обрекли,
Принесу покаянную душу
И цветы из Русской земли.
Made on
Tilda