tg —— vk —— fb —— ig
Женский опыт
Марии Шкапской
Избранные стихотворения
в прозе одной из самых шокирующих поэток Серебряного века
Эта подборка является частью спецпроекта о неизвестных поэтах Серебряного века. Чтобы посмотреть другие материалы, нажмите сюда.
Подготовил Денис Бабков

Фигура Марии Шкапской до сих пор стоит особняком даже в контексте такой разноплановой и разнохарактерной эпохи, как Серебряный век. В двадцатые годы поэтка сознательно отдалилась от художественной литературы, и интерес к её творчеству вновь проснулся только на второй волне феминизма в начале семидесятых, и не просто так. Шкапская отходит от принципов типично женского письма Серебряного века: в центре её внимания — переживание исключительного женского опыта, связанного, однако, не с гендерным, но чисто физиологическим аспектом. Женщина в первую очередь предстаёт как пол, наделённый уникальным спектром ощущений и состояний, незнакомых и неподвластных мужскому полу: менструацией, лишением девственности, зачатием и рождением ребёнка, наконец — абортом. Травма от перенесённого аборта стала стержневым элементом двух главных сборников поэтки — «Mater Dolorosa» («Мать скорбящая») и «Кровь-руда».

В нашу подборку включены стихотворения Марии Шкапской, записанные прозой. Эти стихотворения составляют не самый крупный, однако исключительно важный корпус текстов поэтки, выявляющий уже в ранней лирике главные особенности художественного и содержательного своеобразия Шкапской.
***

Было тело моё без входа и палил его чёрный дым. Чёрный враг человечьего рода наклонялся хищно над ним.

И ему, позабыв гордыню, отдала я кровь до конца за одну надежду о сыне с дорогими чертами лица.


***

Быть бы тебе хорошей женою, матерью детям твоим. Но судил мне Господь иное, и мечты эти — дым.

По суровым хожу я дорогам, по путаным тропинкам иду. По пути суровом и строгом ненадолго в твоём саду.

Рву цветы и сочные злаки, молюсь имени Твоему. Но ворчат за стеной собаки: — чужая в дому.

А как жаль оставить тебя за стеною... Слёзы в глазах - как дым... Как бы я хотела быть твоей женою и матерью детям твоим.


***

Ты стережешь зачатные часы, Лукавый Сеятель, недремлющий над нами, — и человечьими забвенными ночами вздымаешь над землёй огромные весы.

Но помню, чуткая, и — вся в любовном стоне, в объятьях мужниных, в руках его больших — гляжу украдкою в широкие ладони, где Ты приготовляешь их — к очередному плотскому посеву — детёнышей беспомощных моих, — слепую дань страданию и гневу.


***

Скудные, хилые, слабые, человеческие семена, хозяйка хорошая не дала бы нам для посева такого зерна.

Но Ты из Недобрых Пастырей, Ты Неразумный Жнец. — Всходы поднимутся частые — тёрн, полынь и волчец.

***

Как докажу, что я была любима и что дитя мне за любовь дано? И что лицо моё не чёрным дымом — огнём в ночи опалено?

Кто уравнял жену в правах с рабыней? Какой еврейский страшный Бог хотя на миг один позволить мог, чтоб были равны в сыне — Агарь, бредущая в пустыне, и Сарра, лёгшая меж мужних ног.

Чтоб быть могли зачатья безлюбовны и их не метил страшный Божий знак. И чтобы у детей единокровных был взгляд отцов и тот же мерный шаг?


***

Да, говорят, что это нужно было... И был для хищных гарпий страшный корм, и тело медленно теряло силы, и укачал, смиряя, хлороформ.

И кровь моя текла, не усыхая — не радостно, не так, как в прошлый раз, и после наш смущённый глаз не радовала колыбель пустая.

Вновь, по-язычески, за жизнь своих детей приносим человеческие жертвы. А Ты, о Господи, Ты не встаешь из мёртвых на этот хруст младенческих костей!


***

Уже нестерпимо дышит над жизнью моей Азраил, но ночью проснусь и слышу шелест невидных крыл, и шепот многих и многих голосов, неслышимых днем, и чьи-то легкие ноги обходят мой строгий дом.

И знаю с тоскою в теле, и знаю с тоской в груди, что это те, что хотели через меня придти.

Но спались крепкие жилы, и кровь холодна и бледна. Темны Азраиловы крылья, приходящая ночь темна.
Станут старше, взрослее дети и когда-нибудь Лелю и Ате расскажу я о старшем брате, который не жил на свете.

Будут биться слова как птицы, и томиться будут объятья. Опустив золотые ресницы, станут сразу серьезны братья.

И меня безмолвно дослушав, скажут: — «Как ты его хотела. Ты ему отдала свою душу, а нам - только тело»‎.

И тогда только, милый Боже, я пойму, что всего на свете и нужней и теплей и дороже мне вот эти, живые дети.

И Тебе покорна, и рада, я прощу того, неживого, вот за эти Твои лампады, за Тобой рожденное Слово.

Мария Шкапская
<ВОЙНА>

Ляжем и втянем голову в плечи — авось не заметит, авось не услышит, в книгу свою не запишет.

Темный и жуткий, к каждой улыбке чуткий, к каждой слезинке жадный, — по ниве людской, ниве страдной, — проходит он днем и ночью. — Видели сами, воочью.

От очей его пламя и темное знамя кровавой звездой расшито. И, как полновесное жито, в подол своей темной ризы собрал дорогих и близких.

Ляжем и втянем голову в плечи, авось не заметит, авось избавит от клятвы, сохранит нас — для новой жатвы.


***

Катящая в упругих жилах волны, замкнувшая тягчайшие ключи, — не любит наша кровь дневного солнца, и по ночам вздымаем мы мечи, и любим жён своих — в ночи.

Бог всех кровей — и тёмных и червонных, — страшнейшую из кар своих готовь, — отступники древнейшего закона, — мы по земле ступали непреклонно и многую явили свету кровь.

***

Нет перед ним ни робости, ни страха, но с детских лет и до седых волос сопутствует нам этот душный запах кровавых женских лоз, цветущих на земном пороге, и из которых виноградарь строгий нам отожмёт потом искристо и пьяно всё человеческое страстное вино.


***

Лукавый Сеятель, свой урожай лелея, Ты пажити готовишь под любовь, их вовремя запашешь и засеешь и в русло нужное всегда отвесть успеешь тяжелую бунтующую кровь.

Здоровую на тучный чернозем, дающий нам тугие травы, а слабую заманишь Ты лукаво в пустыню свергнуться бушующим ручьем, для видимости радости и славы, чтоб иссушить медлительно потом под солнечным сжигающим лучом.
***

Весёлый Скотовод, следишь, смеясь, за нами, когда ослепшая влечётся к плоти плоть, и спариваешь нас в хозяйственной заботе трудолюбивыми руками.

И страстными гонимые ветрами, как листья осенью, легки перед Тобой, — свободно выбранной довольны мы судьбой, и это мы любовью называем.


***

О эта женская Голгофа! — всю силу крепкую опять в дитя отдай, носи в себе, собой его питай — ни отдыха тебе, ни вздоха.

Пока иссохшая не свалишься в дороге — хотящие прийти грызут тебя внутри. Земные правила просты и строги: рожай, потом умри.

***

Я женщиной цвету в полях земных — невзысканной, негромкой и невидной, и мой удел — простой и незавидный (уделов, может быть, для нас и нет иных): поутру цвесть, дать в полдень сочный плод и сникнуть к вечеру — когда роса спадет — с тускнеющих и блекнущих высот.


***

Старые мои, мои мертвые, глаз ваш слеп и язык ваш нем, и черты ваши полуистертые не хранятся никем.

Но кровь вашу непрерывную хранит моя бедная плоть и ей вашу власть неизбывную - не оборотъ.

***

Ах, ступеней было много, длинной была дорога. Шла, ступеней не считая, падая и вставая, шла бы без стона и вздоха, но так устала, но такая была Голгофа, что силы не стало.
Упала.
Распялась крестом у порога моего сурового Бога.
И сказалось так больно:
«Господи, разве ещё не довольно!»‎
И ответил Печальный:
«Этой дороге дальней нет ни конца, ни края. Я твои силы знаю. Я твои силы мерил. Я в твои силы поверил»‎.

Сжёг моё сердце очами. И был поцелуй палящий. И лежала в бессильи.
И — у лежащей — за плечами зареяли крылья.
Через века сосудов новых ищет — и вот —
одним сосудом — я.
Источники:

Шкапская, М. Час вечерний. Стихи. — СПб, Лимбус Пресс, 2000.
Made on
Tilda