tg —— vk —— fb —— ig
Мусульманский мир «Песни о Роланде»
Как писали о «чужих» в Раннем Средневековье
Марсилий-нехристь там царит всевластно, // Чтит Магомета, Аполлона славит (пер. Юрия Корнеева)
Верь он в Христа, вот был бы славный вождь! (пер. Юрия Корнеева)
Подготовил Денис Бабков

Основы того, как конструируется мусульманский мир в «Песни о Роланде», заложены в самой жанровой специфике произведения. «Песнь о Роланде» — это в первую очередь эпос национальный; её национальный характер эксплицитен и проявляется значительно ярче, чем в родственных по жанру «Песни о Нибелунгах» или «Песни о моём Сиде». Идейный фундамент «Песни» — консолидация национальной идентичности французского народа на самой ранней стадии её осмысления. О своей идентичности предполагаемый автор заявляет в первой же строке: «Король наш Карл, великий император».
Карл Анжуйский преследует сарацин. Из «Походов французов в Утремер» Себастьена Мамро
Однако раз есть «Мы», значит, должен появиться и «Другой». Идеология «Песни о Роланде» выстраивается с помощью противопоставления двух конструктов: общности «своих» — войска Карла Великого, и общности «чужих» — мира нехристей. И если образ dulce France, «милой Франции», понятен и исключительно положителен, то образ враждебного французам мира «неверных» крайне противоречив. Важным для понимания того, как создаётся этот образ, становится понятие исключения; всё, что недопустимо в общности «Мы», исключается из неё и становится «Другим», «чужим».

Именно в способах концептуализации мусульманского мира, в способах создания культурных образов, в обнаружении самих механизмов «очуждения» мусульман следует искать ключ к пониманию того архаичного восприятия ислама и его последователей, воспроизводство которого становится основным каналом возникновения исламофобии как ведущего конструкта современной политической философии. Другими словами, нынешний исламофобский (шире – ксенофобский) дискурс актуализирует те же формулы, приёмы и методы исключения, разработку которых мы наблюдаем ещё в древнейших памятниках европейской литературы, в том числе в «Песни о Роланде».

Насколько мусульманский мир «Песни» далёк от реальности?


Ислам

Начнём с того, что общность «чужих», конструируемая архаическим сознанием, всегда наделяется определёнными маркерами. В Средневековье главным из них становится религия. Так, представление французов об исламе постулируется уже в первой лессе:

Li reis Marsilie la tient, ki Deu nen aimet.
Mahumet sert e Apollin recleimet* <...>


В качестве божеств здесь выделены Магомет (Mahumet, также встречается написание Mahum), представляющий видоизменённого пророка Мухаммада, и Аполлин, связанный не только и не столько с древнегреческим Аполлоном, сколько с Аввадоном-Аполлионом, библейским ангелом смерти. Позже к ним добавляется Терваган, этимология имени которого до сих пор остаётся предметом дискуссий, но, вероятнее всего, имеет языческие корни. Так, уже в группировке этих трёх фигур мы можем наблюдать смешение языческих, иудео-христианских и собственно мусульманских элементов.

Текст даёт возможность предположить, что в этой троице Магомет имеет главенствующее положение: его имя встречается чаще имён других богов. Впрочем, это не делает его образ сколько-нибудь более достоверным. Эпическое представление о мусульманах как язычниках в корне неверно, поскольку ислам — монотеистическая религия. Магомет является пророком, но никак не самим Богом или одной из его ипостасей.

Ещё один важнейший аспект религиозных практик ислама — аниконизм, то есть запрет на определённые визуальные образы. Богословская традиция ислама накладывает строгий запрет на изображение любых живых существ, приравнивая это к идолопоклонству. Однако в «Песни о Роланде» всё иначе: так, перед битвой Марсилий приказывает установить в городе идол Магомета, а Балиган клянётся установить золотую статую божества в случае победы. В сознании христианского автора языческий культ предполагает материальные предметы поклонения; нет смысла говорить, что подобные методы абсолютно недопустимы в мусульманских реалиях. Ещё один такой пример появляется в эпизоде битвы с Балиганом: на поле боя появляется стяг с изображением дракона, что также немыслимо.

С одной стороны, мы можем объяснить подобные расхождения простой неосведомлённостью средневекового автора о реалиях чуждой религии. В защиту этой точки зрения напомним, что «Песнь о Роланде» была составлена на севере Франции, вдалеке от прямых контактов с исламом, о чём свидетельствует язык произведения. С другой стороны (и эта точка зрения более правдоподобна), читатель сталкивается здесь с сознательным художественным искажением тех немногочисленных представлений, которыми обладал автор. По мнению Кароль Беркови-Юар, «радикальное противоречие между этими двумя [христианской и мусульманской] вселенными объясняет отказ христиан объективно воспринимать чуждую им религию; они подменяют её уничижительным, искажённым образом».

Сознательная дискредитация ислама превращает его в языческий культ, а идея многобожия, действительная основа язычества, не имеет здесь первостепенного значения. Вместо этого под язычеством читателю предлагается понимать любую отличную от христианства религиозную систему, объединяющую воедино всех противников истинной веры.
Мусульмане

Уничижительное отношение к исламу целиком переносится и на его последователей. Рассмотрев конкретные номинации и дескрипции персонажей-мусульман, мы сможем лучше понять общий механизм создания образа «чужого» в исламофобском дискурсе Средневековья.

Самым частым способом исключения мусульман становится художественная ономастика. Многие имена собственные намеренно окарикатурены (Шернобль Монэгрский, Эскабаби, Барбамюш), некоторые имена имеют легко угадываемую внутреннюю форму (Абим – Abisme, «бездна»; Жангле – Jangleu, от jangler – «лгать»). Целый ряд мусульманских имён имеют приставку mal- со значением «дурной, плохой, злой», отчасти «проклятый». Подобные значения имеют и другие префиксы, встречающиеся в именах сарацин — fal-, mar-, cors- и другие. Такие «проклятые» имена персонажей подчёркивают их изначальную отчуждённость от христианского Бога; нельзя не вспомнить тот факт, что после кончины души мусульман уносят в ад черти.

Связь с потусторонним миром отражена и в портретных характеристиках персонажей, которые нередко содержат элемент гиперболизации, гротеска, фантастики. Стоит упомянуть фантастические характеристики Шернобля, Фальзарона, Абима, Сиглореля. Вот лишь самый показательный пример:
Вот и Шернобль Монэгрский лошадь шпорит.
До пят свисают у него волосья.
Играючи он больший груз уносит,
Чем увезти семь вьючных мулов могут.
В краю, откуда этот нехристь родом,
Хлеб не родит земля, не светит солнце,
Не льется дождь, не выпадают росы,
Там черен даже каждый камень горный.
Есть слух: там у чертей бывают сходки <...>
Внимания заслуживают и воины Балигана, которые превращаются в зверей (строки 3526-3530). В сущности, происходит буквальное расчеловечивание, демонизация врага.

Здесь стоит отметить одну особенность номинации мусульман в тексте. Они обозначаются по-разному: к «нехристям» и «язычникам» добавляются «арабы» и «сарацины». Однако собственно арабы как этнос здесь не имеются в виду; для средневекового автора культурная и национальная идентичность сарацин (впрочем, как и христиан) находится только в процессе осмысления. По этой причине под сарацинами текст подразумевает всех противников Карла; по этой же причине многочисленные народы-ленники Балигана, среди которых есть и славяне, также называются арабами. Положительный или отрицательный характер персонажа, столь важный для эпического повествования, определяется здесь не этнической принадлежностью и даже не героическими подвигами, а исключительно принадлежностью религиозной. Именно поэтому автор «Песни» не без иронии замечает в отношении Балигана: «Deus! quel baron, s'oüst chrestïentet!»*
Осада Тира. Из «Походов французов в Утремер» Себастьена Мамро
Параллели

Однако в подобном крайнем антагонизме просматриваются и общие черты двух миров, которые выстраиваются в своего рода систему. Определим это явление как принцип сюжетного параллелизма. Например, феодальный строй мусульманского мира устроен по тем же правилам и с той же системой условностей, что мир феодальной Франции. Марсилий просит совета у своих подданных в точности так же, как это делает французский император, преподнося те же знаки доверия своим вассалам – перчатку и жезл. Двенадцать пэров Карла находят соответствие в двенадцати пэрах Марсилия, а свой меч Пресьоз эмир Балиган называет по примеру Жуайёза.

Кроме всего прочего, принцип параллелизма снимает и многие религиозные противоречия, отмеченные ранее: троица языческих богов соответствует христианской Троице, а стяг с драконом, знамя Балигана, вводится по аналогии с французским знаменем Монжуа.

Два мира не идентичны, но параллельны в своём существовании и развитии. За кажущимся внешним копированием скрывается сложный механизм сближения, уподобления двух миров, а поскольку события описываются с точки зрения французов, то имеется в виду уподобление мусульманского мира христианскому. Непонятное и незнакомое разъясняется, делается понятным и близким. Так, мы можем говорить о своего рода экстраполяции, иными словами, о переносе культурных, политических и религиозных феноменов христианского мира на мир нехристиан, а как следствие — о попытке примирить их за счёт частичного стирания границ их инаковости. Вернее всего эту идею может проиллюстрировать следующий пример: когда Марсилий созывает своих вассалов, текст свидетельствует об этом так:
Три дня Марсилий подданных скликал.
Все званы — герцог, альгалиф и князь,
Эмир, барон, и альмасор, и граф <...>
Хотя речь идёт о вассалах Марсилия, автор без всяческих оговорок ставит в один ряд как христианские (герцог, князь, барон, граф), так и арабские (эмир, альгалиф, альмасор) титулы.

Такое сближение двух универсумов позволяет поставить следующие вопросы: действительно ли два мира полярны? Постоянна ли их конфронтация? Предусматривает ли текст какие-либо пути мирного взаимодействия этих двух вселенных?
Ричард Львиное Сердце приказывает казнить мусульманских пленников. Из «Походов французов в Утремер» Себастьена Мамро
Обращение

Обратимся к поединку между Карлом и Балиганом. Он начинается с двойного отказа: отказа Карла стать вассалом Балигана и наоборот. Здесь важно понимать, что возможность мирного сосуществования двух религий в одной государственной системе средневековым сознанием не рассматривается, а потому вассалитет, предлагаемый Карлом в этой сцене, предполагает в первую очередь и крещение противника. Фраза Карла «С неверным я не примирюсь вовеки» нуждается в уточнении: примирение невозможно лишь до того момента, пока иноверец не отречётся от своей веры и не примет «закон Христа».

По мнению Изабель Путрен, «призыв к обращению вражеского короля исходит из укоренившейся веры в миротворческую добродетель религиозного единства: принятие христианского порядка должно сглаживать конфликты, тем более что оно сопровождается политическим подчинением». Миротворческим является и неосуществившееся крещение Марсилия, которое затевается в самом начале произведения. Религиозное обращение здесь становится условием прекращения войны; исключительно вероломство Марсилия и предательство Ганелона нарушают примирение, что одновременно служит обоснованием для дальнейшей борьбы.

Религиозное и политическое измерения тесно переплетаются, потому процедуру обращения стоит рассматривать в том числе как политический акт. Таковым по своей сути является обращение Брамимонды, королевы сарацинов, в котором её политический статус играет важную роль. Признавая власть Христа, Брамимонда признаёт и власть Карла; признание новой веры становится необходимым условием для признания нового политического порядка. Интеграция в новую реальность требует и нового имени, и Брамимонда становится Юлианой. Так, включение в одну общность происходит за счёт исключения из другой.

Рассматривая религиозное обращение как акт межкультурной коммуникации, мы действительно не можем говорить о диалоге на равных; в условиях средневекового изоляционизма единственно возможным представляется лишь прямое подчинение одной культуры другой. Перед покорёнными мусульманами ставится выбор «крещение или смерть», оправдывающий, в случае отказа от крещения, насилие и убийство. К тому же, процедура обращения правителя, предполагавшаяся дважды, так и не совершается, приводя лишь к новым конфликтам. Однако в самой потенциальной возможности обращения, возможности компромисса, что показано на примере Брамимонды, средневековый текст выражает весьма парадоксальную терпимость к миру «чужих».


Мусульманский мир «Песни о Роланде» прошёл через три этапа фикционализации: от домысливания незнакомых автору реалий через намеренное искажение фактов в идеологических целях к попытке сближения двух художественных универсумов. Получившийся на выходе «мусульманский мир» крайне далёк от действительного мира средневековой Испании. Впрочем, он является скорее универсальной художественной моделью «мира неверных», где точность и историческая достоверность уступают место идеологическому воздействию.
Источники:

Песнь о Роланде // Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро. М.: Художественная литература, 1976
Chanson de Roland, édité par Gérard Moignet, Paris : Bordas, 1972
Bercovi-Huard, Carole. L'exclusion du sarrasin dans la Chanson de Roland : vocabulaire et idéologie / Bercovi-Huard, Carole. Exclus et systèmes d'exclusion dans la littérature et la civilisation médiévales. Aix-en-Provence : Presses universitaires de Provence, 1978
Poutrin, Isabelle. L'imaginaire politique de la conversion dans la Chanson de Roland
Made on
Tilda