tg —— vk —— fb —— ig
[5/6]
Ромен Гари:
от огня к пылающему костру
История одного вымысла
Это пятая часть спецпроекта, посвящённого феномену литературной мистификации. Чтобы просмотреть весь спецпроект, нажмите сюда.
Все линии, которые мы ранее обозначили, сошлись в главной литературной мистификации, которую я хочу вам представить, — это литературная мистификация Ромена Гари/Эмиля Ажара.

Во французском литературоведении этот путь от Гари к Ажару представляют как путь от огня к пылающему костру, отсылая к игре значениями русских слов: «Gary» — это повелительное наклонение глагола «гореть», то есть Гари дал себе такую установку, «Ajar» — это уже результат, высшая точка горения. Мы будем говорить ещё о мифическом отце Ромена Гари (писатель выбрал себе на роль мифического отца актёра немого кино Ивана Мозжухина): так вот, у Мозжухина один из самых известных его фильмов назывался «Костёр пылающий», и я думаю, где-то что-то Ромен Гари тоже имел в виду.

Значимость этой литературной мистификации – в её беспрецедентности. Гари смог нарушить одно из главных правил французской литературы: он дважды получил самую престижную литературную премию Франции — Гонкуровскую премию. Это запрещено, но под разными именами у него это получилось. Автор получил премию как Ромен Гари в 1956 году, а затем как Эмиль Ажар в 1975. Этот роман, «Вся жизнь впереди» (La vie devant soi, 1975), станет самым успешным романом Гари-Ажара; первый роман под именем Ажара, «Голубчик» (Gros-Câlin, 1974), также претендовал на премию — премию Ренодо, вторую по значимости во Франции, — но Гари побоялся выставлять себя и снял свою кандидатуру, чтобы пока не наводить шум. В чём ещё беспрецедентность этой мистификации? В том, что на протяжении тех лет, когда писатель работал как Ажар, он параллельно продолжать писать как Гари. Этот ажаровский период объединяет романы, написанные от имени как Эмиля Ажара, так и Ромена Гари.
Романы, за которые Ромен Гари получил Гонкуровские премии: «Корни неба» (1956) и «Вся жизнь впереди» (1975)
Для литературной мистификации нужна история, нужен образ фиктивного автора. Рукопись своего первого ажаровского романа «Голубчик» Гари передал в издательство «Галлимар» с тем, что эту рукопись якобы передали ему из Латинской Америки от автора, находившегося «не в ладах с законом», которому вроде как пришлось уехать из Франции и подпольно работать, — и вообще, с ним вышла какая-то некрасивая история. Уже потом возникнет другой образ — образ левацкого террориста.

После публикации «Вся жизнь впереди» Ажару присуждается Гонкуровская премия, и все требуют автора. Публике нужен портрет, нужен кто-то, кто должен предстать и получить награду. Ромен Гари договаривается со своим племянником, — ему больше ничего не остаётся, он хочет продолжать мистификацию и дальше — Полем Павловичем, чтобы тот (конечно, за вознаграждение) подыграл и выступил в роли Эмиля Ажара.

Естественно, сразу же возникает желание сравнить дядю и племянника, и сравнение это происходит не в пользу дяди. Однако сразу благодаря родственным связям снимаются вопросы схожести: схожести каких-то мотивов, повторяющихся сцен, которые, безусловно, были в разных произведениях Гари и Ажара. Говорили: «Ну, что же вы хотите, конечно, племянник повлиял на дядю».
Ромен Гари
На самом деле, эта история готовилась Гари еще до этого времени, намного ранее. Такой основой для литературной мистификации стало огромное теоретическое эссе на 400 страниц (которое из-за количества страниц никто не стал читать, и Гари очень обиделся) «За Сганареля. В поисках персонажа и романа» (Pour Sganarelle. Recherche d'un personnage et d'un roman, 1965). Во многом это эссе было написано «в пику» новому роману, который был построен на формальных экспериментах. В этом эссе Гари создаёт образ автора-пикаро, автора-мошенника, автора, который может позволить себе любую мистификацию, лишь бы только она убеждала читателя. Если читатель поверит, значит, всё в порядке. Согласно Гари, в такой игре, где романист мистифицирует реальность, а читатель делает вид, что охотно поддаётся обману, каждый имеет свою выгоду: они получают возможность приобретать в творчестве новые идентичности, то есть огромное количество жизней, которых у нас просто нет. Открывая в себе эти идентичности, читатель может преодолеть собственную единственность.

Поскольку его теоретические пассажи не читались, Гари решил воплотить это всё в текстах, начав писать один за другим экспериментальные романы, где рождается совершенно новый Гари, с новым стилем, новым героем.

Беда в том, что разные эксперименты с, например, нарративом, под именем Гари никто не увидел. Парадокс в том, что все эти эксперименты станут потом визитной карточкой Ажара; Ажар появляется уже в предажаровских романах — «Пляска Чингиз-Хаима» (La danse de Gengis Cohn, 1967), «Чародеи» (Les Enchanteurs, 1973). Но под старым именем это никто не вычитал.
Собственно, историей Ажара писатель поставил под сомнение состоятельность литературной критики. Однако это было не сведение романистом личных счётов с «недооценившими» его критиками, но обнажение одной из самых актуальных литературных проблем. Об этой своеобразной «литературной инфляции», когда авторские имена связаны с определёнными стереотипами в их восприятии, что отнюдь не предполагает знакомство с самими произведениями, писал в 1947 году Жан-Поль Сартр: «Есть лишь формулы, связанные с именами». И эти формулы, эти стереотипы накладываются на новые и новые тексты автора.

Гари упрекал французскую критику в том, что она совершенно забыла об анализе текста: её задача – не прочитать произведение, а вместить его в «прокрустово ложе» собственного мнения. Но одно дело — утверждать на словах несостоятельность критики, и совершенно другое — практически доказать её профессиональное бессилие. Именно это и удалось Ромену Гари. Хотя стоит сказать и о том, что Гари чувствовал: его просто-напросто не хотят читать, не то что предъявлять стереотипы; частично из-за этого также появляется образ Ажара.

Для Гари всё закончилось не очень хорошо. «Игра в лица» оказалась довольно рискованной. Начав мистификацию, Ромен Гари не мог остановить этот процесс или хотя бы направить его: «Материализовавшись, Ажар положил конец моему мифологическому существованию в нём. Превратность судьбы: мечта теперь обернулась против меня». Если Эмиль Ажар и был частью самого Ромена Гари, то эта часть ему уже не принадлежала. Гари всё больше чувствовал, что он находится в тупике, он не знал, как развязать эту историю. Развязка наступила 2 декабря 1980 года, когда Ромен Гари застрелился. В его предсмертной записке сказано:
Можно объяснить это нервной депрессией. Но тогда следует иметь в виду, что она длится с тех пор, как я стал взрослым человеком, и что она позволит мне успешно завершить моё литературное творчество…
История закончилась трагически, но мистификация продолжала существовать: все по-прежнему думали, что Эмиль Ажар – это Поль Павлович.
Made on
Tilda