tg —— vk —— fb —— ig
Восточная ментальность
Константина Липскерова
Подборка стихотворений
самого восточного поэта Серебряного века
Котлы кипящих бездн — крестильное нам лоно,
Отчаянье любви нас вихрем волокло
На зной сжигающий, на хрупкое стекло
Студеных зимних вод, на край крутого склона.

Так было... И взгремел нам голос Аполлона, —
Лечу, но кровию уж сердце истекло,
И власяницею мне раны облекло
Призванье вещее, и стих мой тише стона.

Сильнее ты, мой брат по лире и судьбе!
Как бережно себя из прошлого ты вывел,
Едва вдали Парнас завиделся тебе.

Ревнивый евнух муз — Валерий осчастливил
Окрепший голос твой, стихов твоих елей,
Высокомудрою приязнию своей (1916)
М. Л. Гаспаров, однако, высказывает несколько другую точку зрения: «Восток Липскерова условный, традиционный, напоминающий то старинные миниатюры, то картины Верещагина, но художническая точность взгляда придает им наглядность и яркость»‎
Эта подборка является частью спецпроекта о неизвестных поэтах Серебряного века.
Чтобы посмотреть другие материалы, нажмите сюда.
Подготовил Денис Бабков

Константин Ли́пскеров никогда не был крупной фигурой на литературной сцене Серебряного века и тем более не стремился связаться ни с одной из главных литературных групп. Это не значит, однако, что личность поэта была совсем незаметна. София Парнок, например, посвятила ему акростих, и судя по его содержанию, поэтка ставила лирическое дарование своего друга даже выше своего.

Большую часть творческого наследия Липскерова составляют переводы восточной поэзии, главным образом персидской и армянской. Так, единственный стихотворный перевод одного из важнейших текстов персидской литературы — «Искандер-наме» — принадлежит именно Липскерову. Работа переводчиком и долгие поездки в Среднюю Азию оказали на творчество поэта определяющее влияние: поэзия Липскерова — это попытка, и вполне удачная, проникнуть в восточную ментальность, проанализировать её, а затем выразить на языке поэзии. Восток в лирике Липскерова лишён отпечатка экзотики, в отличие от, например, лирики Гумилёва*. Она «восточная» per se, причём не только на содержательном, но в первую очередь на формальном и концептуальном уровнях (в этом поэт схож с уже упомянутой Софией Парнок).

Первичная цель, к которой всё время стремится Липскеров — обнаружение «пространств минут земных и вечности творца», точнее, баланса между ними. Время и пространство становятся главным предметом рассуждений поэта. Так, непостоянство и изменчивость приходят на смену незыблемости и вечности, само существование кажется непрочным и эфемерным. Мир как таковой предстаёт тайной, и единственным способом её разгадать Липскеров избирает не активный поиск действительности, а пассивное её созерцание. Именно в этом — в созерцательном характере, в принципиальном невмешательстве автора в судьбу мира, в боязни нарушить и так хрупкий баланс мироздания — заключается главная особенность лирики поэта.

Эта восточная мудрость у Липскерова обыкновенно находит выражение в строгих, отточенных стихотворных формах: сонет, триолет, рондель, а также газелла — особый стихотворный размер, заимствованный из арабской поэзии.

АЗИЯ

Азия — жёлтый песок и колючие жёлтые травы...
Азия — розовых роз купы над глиной оград...
Азия — кладбище Битв, намогилье сыпучее Славы...
Азия — жёлтый песок и колючие жёлтые травы,
Голубая мечеть, чьи останки, как смерть, величавы,
Погребённый святой и времён погребальный обряд; —

Азия — розовых роз купы над глиной оград...
Азия — жёлтый песок и колючие жёлтые травы,
Узких улиц покой, над журчащими водами сад...
Азия — розовых роз купы над глиной оград,
Многопёстрый базар, под чалмою томительный взгляд,
Аромат истлеваний и ветер любовной отравы; —
Азия — жёлтый песок и колючие жёлтые травы...
Азия — розовых роз купы над глиной оград...
Самарканд.


ЗАКРЫТОЕ

Пусть закрытым останется то, что для нас не открыто.
Пусть открытым пребудет лишь то, что открыто для нас.
Не напрасно для взора с туманом далекое слито.
Пусть закрытым останется то, что для нас не открыто.
Не напрасно нам сыплет безвестного синее сито
За звездою — звезду, за алмазом минуты — алмаз...
Пусть закрытым останется то, что для нас не открыто.
Пусть открытым пребудет лишь то, что открыто для нас.


***

Все спеши полюбить, ибо всё преходяще и тленно.
Всех спеши полюбить, ибо люди проходят, как сон.
Кто вблизи от тебя, тот не будет с тобой неизменно.
Все спеши полюбить, ибо всё — преходяще и тленно.
Ты врага обними. Пусть вражда отлетает мгновенно.
Как обнимешь его, если скажут, что он схоронен?
Все спеши полюбить, ибо всё преходяще и тленно.
Всех спеши полюбить, ибо люди проходят, как сон.

НОЧЬ

Синеет ночь над розами Багдада,
И к Тигру месяц клонится уже.
Чернеет на разбойничьем ноже
Кровь путника. Вздымается прохлада.

Среди ковров, как жемчуг лучший клада,
Таятся жены, снявши ферадже.
На кровле раб грустит о госпоже.
Синеет ночь. Безмолвствует ограда.

В тьме узкий свет. Там весело наверно.
Звучит сааз лениво и размерно...
Вот в тишине собак далёкий вой...

Вот на тюрбан сквозь щель упали светы:
То сам Гарун, купцом переодетый,
Скользит с Масруром улицей кривой.


***

Зачем опять мне вспомнился Восток!
Зачем пустынный вспомнился песок!
Зачем опять я вспомнил караваны!
Зачем зовут неведомые страны!
Зачем я вспомнил смутный аромат,
И росной розы розовый наряд!
Как слитно-многокрасочен Восток!
Как грустен нескончаемый песок!
Как движутся размерно караваны!
Как манят неизведанные страны!
Как опьяняет юный аромат,
И росной розы розовый наряд!
Моей мечты подобие — Восток,
Моей тоски подобие — песок,
Моих стихов подобье — караваны,
Моих надежд — неведомые страны,
Моей любви подобье — аромат
И росной розы розовый наряд!
Вот почему мне помнится Восток,
Вот почему мне видится песок,
Вот почему я слышу караваны,
Вот почему зовут скитаться страны,
Вот почему мне снится аромат,
И росной розы розовый наряд.
Константин Липскеров в 1940-х
ВЕРБЛЮДЫ

Тюками скрыв косматые горбы,
С хребтами вы сливаетесь пустыни.
Вы с древних дней блуждаете доныне,
Вдоль жарких стран, библейские рабы.

Неспешен шаг. В размерной качке лбы.
Что тощим, вам, трав тучных благостыни!
Лишь острие обветренной полыни
Порой висит с оттянутой губы.

Который век, покорные подпругам,
Вы, словно дни, идёте друг за другом?
И нет костям белеющим конца.

Плывучие виденья постоянства!
Вы ритмом жизни мерите пространства
Минут земных и вечности творца.


ГАЗЕЛЛА ВТОРАЯ

Неудача иль удача: всё — равно.
День ли смеха, день ли плача, всё — равно.

Выходи ж навстречу вихрю, если он
Встанет, гибель обознача: всё — равно.

Верь и птахам, что лукавят над тобой,
О любви опять судача: всё — равно.

Наши судьбы упадают на весы,
Ничего для них не знача: всё — равно.

Как принять тебе и радость, и печаль?
Разрешимая задача: всё — равно.


***

Всё душа безмолвно взвесила
В полуночной, звездной мгле.
Будем петь о том, что весело
На морях и на земле.

Мир объемлет нас обманами —
Он туман людского сна.
Будем петь мы, как над странами
Мира — царствует Весна.

Счастья мига быстрокрылого
Что короче? О поэт,
Будем петь о том, что милого
Стана — сладостнее нет.

Смерть играет жизнью нашею.
Что ж? Поднять безмолвья щит?
Будем петь, как жизни чашею
Смело юноша стучит.

Чаша пенится. Расколота
Будет временем она.
Будем петь, что чаша золота
Будет выпита до дна.

За душой, что звезды взвесила,
Боги шлют вожатых к нам.
Будем петь, что души весело
Возвращаются к богам.

МУРАВЕЙ

Холмов и луговин просвечена трава
И очерк дымчатый не движется березы.
Далеко за полем еще проходят грозы,
Но жар уже вступил в медвяные права.

С цветка татарника стекают сонно слезы.
И жгут меня лучи. В тумане голова.
Платона с Ведами сливаются слова
И расплываются параграфы Спинозы.

За выгибы корней ты принял мой рукав,
Учёный муравей? Ну что ж, ползи. Ты прав.
По мне спокойные свершая переходы:

Сегодня ты открыл мне тайну бытия,
Философ маленький, решивший просто: я —
Часть обычайная единственной Природы.


***

Мы скользили над синими волнами
В тишине возле каменных глыб,
Мы носили корзинами полными
По селеньям серебряных рыб.

Дети малые пальцами карими
Рыб насущных ласкали узор,
И у встреченных жен на динарии
Мы сменяли добычу озер.

И, годами идя обычайными,
Мы не знали, что всходит гроза.
Но от нас, мрея робкими тайнами,
Что-то встречных просили глаза.

И в тиши с золотого прибрежия
Мы заслышали дивную речь,
Словно вихри провеяли свежие
По загару натруженных плеч:

«Сети выбросьте на берег, рыбари!
Бросьте рыбами полный намет».
Кто промедлит мгновение в выборе,
Если правда его позовет?


***

Может быть, это только злые дети,
Злые дети злого бога
Присели поиграть на минутку.
Они построили землю и небесную дорогу,
А мы живем на свете
И думаем, что это не в шутку.

Может быть, когда мы любим и нам больно, —
Это только господние дочери
Вонзают в нас по очереди
Полушутя, полуневольно
Длинные иглы, которыми
Они расшивают полуночи звездоузорами.
Почему же и нам горем и радостью не поиграть немного?

Ведь кому-то смешон наш стон и плач.
Поглядите на луну.
Разве это не футбольный мяч
Голоногого бога?

ПЕСНЯ УТРЕННЯЯ

В розовых перьях фламинго
Тихо спускается к пруду, —
ᅠᅠВоспоминание это
ᅠᅠВ душу сошло о тебе.
Заголубевшие торы
Ясные подняли грани, —
ᅠᅠПуть бирюзовый стремленья:
ᅠᅠЯ ожидаю тебя.
Белые голуби в небе
Хлопают пламенем крыльев, —
ᅠᅠЭто мое нетерпенье
ᅠᅠМчится навстречу тебе.
Нежно-зеленые стебли
В росах колышатся сонно, —
ᅠᅠС их благовонием сходен
ᅠᅠУтренний вздох о тебе.

Константин Липскеров в 1915 году
ПЕСЕНКИ ШИРМАМЕДДА (фрагмент)

Скоро время дождей. Золотые летят мотыльки.
Ты в багровом покрове под черной фатою мелькнула.
Как тебя не узнать: чьи шаги так размерно легки?
Скоро время дождей. Золотые летят мотыльки.
Скоро ты за купцом в сад, что лёг широко у реки,
Как добыча, войдёшь под разгул многолюдного гула.
Скоро время дождей. Золотые летят мотыльки.
Ты в багровом покрове под черной фатою мелькнула.


СОКРОВИЩА ЖИЗНИ

Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни,
Надо шатёр приподнять и взглянуть на мгновение в ночь.
Многое надо терять нам, печаль надо ведать на тризне,
Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни.
Чтобы отчизну любить — в далях надо грустить об отчизне,
Чтобы уста полюбить — прикасаться к ним надо не мочь.
Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни,
Надо шатёр приподнять и взглянуть на мгновение в ночь.


ПРУД

Вечер и утро, свод бирюзовый и тучи —
Всё отражая, пруд принимает зеркальный.
Всё, что обычно, всё, что приходит, как случай:
Вечер и утро, свод бирюзовый и тучи,
Суток мельканье — Вечности образ плывучий —
Стебель прибрежный, брызги от звёздочки дальней,
Вечер и утро, свод бирюзовый и тучи —
Всё отражая, пруд принимает зеркальный.
***

Дни и ночи, дни и ночи,
Вы сменяете друг друга.
Всех людей следили очи
Цепи звездных узорочий.

Расскажите мне, всегда ли,
Дни и ночи, дни и ночи,
Люди в далях чуда ждали?
Вечно ль люди умирали?

Если снам везде преграда,
Дни и ночи, дни и ночи, —
То и мне промолвить надо:
Есть в страдании отрада.

Если сменит смех докуку,
Дни и ночи, дни и ночи, —
То принять мне должно муку
И печали, и разлуку.

Позабуду я потерю,
Дни и ночи, дни и ночи,
Я в неверное поверю,
Мир мгновеньями измерю.

Роза с берега упала,
Дни и ночи, дни и ночи,
Но в пути речного вала
Мне она сверкнула ало.

Явь кратка, мечта короче,
Друг придет и сменит друга.
Внемлю вам, смыкая очи,
Дни и ночи, дни и ночи.
Я —
Часть обычайная единственной Природы.
Источники:

Ежов И.С., Шамурин Е.И. (сост.) Русская поэзия ХХ века. Антология русской лирики. От символизма до наших дней. — М.: Новая Москва, 1925
Русская поэзия «серебряного века», 1890-1917: Антология. — М.: Наука, 1993
Made on
Tilda