tg —— vk —— fb —— ig
Ленинградская филологическая школа
Подборка поэтов ленинградского андеграунда 1950-х
лань, самка северного оленя (Даль)
Подготовила Лиза Хереш

Ленинградская филологическая школа — группа поэтов, начинавших поэтический путь в качестве учащихся Ленинградского государственного университета, ЛГУ (ныне СПбГУ) — далеко не сразу стала восприниматься читателями и исследователями как особый слой развития поэтической традиции. Причин несколько: существование поэзии в идеологической и эстетической оппозиции авторитарному режиму, почти полное отсутствие поэтических сборников ленинградских поэтов, узкий круг читателей, ознакомленных с этой уникальной ветвью развития советского андеграунда. Однако этот слой вместил себя неоавангардистские практики, иронию над политической повседневностью и вместе с тем трепетное внимание к состоянию слова, сумме его внутренних форм и значений.

Первый «выстрел» первого поколения ленинградских поэтов-студентов ЛГУ — 1 декабря 1952 года:

В аудиторию входят трое юношей. На них длинные, до колен, рубахи, посконные брюки, в руках лукошки. Стараясь привлечь всеобщее внимание они усаживаются за стол и достают... гусиные перья.

— Какая глупая комедия! — негодуют заполнившие аудиторию студенты.

А ряженые, явно стараясь быть у всех на виду, пробираются поближе к кафедре, вынимают из лукошек деревянные плошки, разливают бутылку кваса и начинают попивать его, напевая «Лучинушку»...

***

[Трое студентов] пришли в университет и, усевшись на пол в кружок в перерыве между лекциями, хлебали квасную тюрю из общей миски деревянными ложками, распевая подходящие к случаю стихи Хлебникова и как бы осуществляя панславянскую хлебниковскую утопию.

Зачем? Так с помощью акции Михаилов Красильников, Юрий Михайлов и Эдуард Кондратов, студенты второго курса, высмеивали государственную политику национализма, дыхание «ждановщины», заразившее тогда весь филологический факультет. Не случайно хэппенинг состоялся на лекции по истории русской литературы.
Эдуард Кондратов, Юрий Михайлов и Михаил Красильников на демонстрации
Второе поколение, поступившее в ЛГУ в 1954 году, перенимает от первого мироощущение, особую иронию и авангардистский, по сути, посыл: жить надо иначе. Новый круг поэтов состоит из Льва Лосева, который начинает обретать уникальный поэтический голос и выстраивает отношения с литературной традицией от античности до Достоевского и Ахматовой, Владимира Уфлянда, перенявшего юмор обэриутов, верлибриста Сергея Кулле и афористичного Леонида Виноградова. Последний позиционирует себя как недемократичного поэта, Фета, вынужденно погружённого в советский окаменевший поэтический дискурс и взаимодействующего со словом в условиях несвободы.

Поэты нового круга отгораживаются от публики, артикуляции моральных ценностей, гуманизма послевоенной лирики. Они также отгораживаются от потребности в откровенном разговоре с обязательно присутствующими слушателями: отныне они не нуждаются в сочувствующем зрении и слухе. Ленинградцы обеспечивают себе инструментарий, доступный им профессионально: этимологическая археология, демонтаж фразеологизма, препарирование самовитого слова. Они прислушиваются к технической терминологии и научному словарю, вводя его в архитектуру стихотворения в качестве подпорок, уточняющих своё существование под тяжестью отработанной литературной лексики. Поэзия умственного напряжения, сочетающая в себе перформативность и самоотречение, присутствие лирического героя-наблюдателя и самоустранение — эти черты ленинградская филологическая школа использует одновременно с переработкой наследия обэриутов, обеспечивая непрерывность традиции русскоязычного поэтического абсурдизма.

Поэзия ленинградцев накладывает послевоенный взгляд на мир в ожидании грядущей оттепели на имеющиеся модернистские способы описания реальности. Обэриуты помогают им совершить прыжок из нормальности в мир искусства — алогизмы изнутри двигают тонкие, упорядоченные стебли смыслов, ветхозаветные планы делают стихи «вершинными», строки подсвечиваются метафизическим слоем, становясь поэзией высшего напряжения и соприкосновения с трансцендентным. Самый яркий пример такой поэзии — Леонид Аронзон, не относящийся к поэтам ленинградской филологической школы, но тесно с ними связанный.

Откровение, пропущенное через академический стилус и авангардистскую смелость, прорастает в их стихах через семена народной и общественной иронии (тут перед читателем неожиданно встают претекстовые фигуры Багрицкого, Слуцкого и Мартынова). Но последовательное разворачивание смысла в стихах уже не может носить в себе «вечную истину» — время заставляет их сесть за стол, разлить бутылку кваса и обратиться к запечатлённой языковой утопии.
КрасильниковМихайловЕреминКуллеУфляндЛосевВиноградов
нажмите, чтобы перейти
КрасильниковМихайловЕреминКуллеУфляндЛосевВиноградов
нажмите, чтобы перейти
михаил красильников
михаил красильников
***

Где шпала нагоняет шпалу
И, обогнав, уходит в сторону,
Платформы с признаками палуб
Скрывает лес, дорогой порванный.

Он крестит их крестами станций,
Расставив пристальных свидетелей,
Он говорит друзьям: «Расстанься!»
И не стремится, чтоб ответили.

А поезд, окружённый дымом,
Не хочет, чтоб его увидели.
Он хочет проноситься мимо
Растерянных осведомителей.

Но под угрозой автоматов
Тупых и тупо чуждых совести,
Он испугается когда-то
И с перепугу остановится.


***

Расстреляли вечер на дороге.
Растерялись, веря в правосудие,
Никому не показалось строгим,
Но без вечера скучали люди.

И не знали, как остаться прежним,
Почему тоска, откуда взялась;
Был фонарь на перекрёстке вежлив,
Но и он, ссутулясь, скрылся за лес.

А когда немного стало легче, —
День не захотел брести в тумане,
Разбивая головы о плечи
Проклинавшим радость расставаний.


***

Били человека неизвестно за что,
Кулаками били и палкой.
Улица смотрела на него из-за штор,
А кто сердобольный — плакал.
Я не плакал. Не мог настроиться,
С папиросы в пепельницу стряхивая пепел,
Пускал в потолок табачные кольца
Одно другого нелепей.
Годы на столе валялись в беспорядке,
Я перебирал их, клея биографию, —
Если ничего — записывал в тетрадку,
Не понравится — снова правь её.
И били. Но сквозь поленные жесты их
Откуда-то появился туман.
И самые ретивые любители происшествий
Скоро разошлись по домам.

***

Сидел в тюрьме и думал сидя
О лженаучности учений
И только сквозь решётку видел,
Как дни меняли облаченья.
Они длинней и ярче были —
Но не для тех, кто выл из клеток.
На улицах автомобили
Разгульно праздновали лето.
И в этом празднике желаний
Дни вырастали многократно,
В пустом пространстве расстояний
Закат глушил цветные пятна.


***

«Я не знаком с гносеологией», —
сказал мужик, снимая онучи.
«Что наш удел — вноси налоги и
влезай на печь, дела окончив.

Возьмем полати. На полатях
я отдыхаю, возлежа.
Они — реальное понятье».
На что агностик возражал:

«Мужик, мужик, ты отрицаешь
метафизическую ценность
и этим самым совершаешь
непозволительный трансцензус.

Полати есть удобный символ...»
На что мужик ответил чинно:
«Но я на ярмарке в Касимове
купил для них кусок овчины».

Так был агностик опозорен,
который мудрость Канта вызнал.
Мужик смотрел на вещи в корень,
с позиции материализма.


***

Мне кажется, что стены за день
Держать устали груз неловкий.
Над головою перекладины
Всю ночь тоскуют о верёвке.

И всё отчётливее мыслится
Опять, как некогда, светло и
Меня давно мечтает виселица
По-дружески обнять петлею.
Михаил Красильников, перформанс «Цепи пролетариата», середина 1950-х
юрий михайлов
юрий михайлов
***

Блестят седины старика.
Но всё тверда его рука
И сердце деда молодо,
Как серп на фоне молота.

***

Когда расцветут обещаний бутоны,
В достатке довольства распустятся розы,
Когда перестанут бубнить монотонно
И в явь превратят многолетние грёзы,
Тогда я, наверно, включусь в созиданье
И въеду жильцом в ваше новое зданье.
Пока же трудитесь, как можете, сами...
михаил еремин
михаил еремин
***

Сохатый крест рогов, как идола,
Возносит над кустарником.
Корову не выигрывает, а выпиливает
Из самых нежных мышц соперника.
Звучит в юдоли гонный рог
И ранит бок до соли.
Вдыхают важенки* пригожие
Жестокий запах отца и сына.



***

Животные обуваются в снежные следы
Или впадают в логово.
Растения гонимы холодом
В лабиринты корней и луковиц.
Люди уменьшают до размеров обуви
Присущие водоёмам ладьи.
Подо льдом, как под тёплым небом,
Фотолуг, фотолес, фотолето.

***

Вернуть Создателю дары
В прозрачности ретиновой обертки:
И сеть валежника, в которой
Плененная трепещет пустота,
И антикупол с небом жидким,
И антикубок муравейника
С его поверхностью бегучей,
Корпускулярно-волновой.


***

Боковитые зёрна премудрости,
Изначальную форму пространства,
Всероссийскую святость и смутность
И болот журавлиную пряность
Отыскивать в осенней рукописи,
Где следы оставила слякоть,
Где листы, словно платья луковицы,
Слёзы прячут в складках.
сергей кулле
сергей кулле
ВЕЛИКАЯ ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Сначала гильотинировали Короля.
Потом начали спорить.
Мирабо сказал:
— Наша сила — в свободе!
Дантон сказал:
— Наше спасение — в равенстве!
Робеспьер сказал:
— Наше величие — в братстве!
Затем Дантон
Гильотинировал Мирабо,
а Робеспьер — Дантона.
Робеспьера гильотинировали посторонние.
В заключение
призвали Императора.
Тот не упирался.


АВТОПОРТРЕТ

Обыкновенный человек
с обыкновенными глазами
в обыкновенных очках
в обыкновенной шляпе с полями
в обыденной спецодежде
обыкновенные руки обыкновенно в карманах
имея в уме обыкновенные мысли
ходит под Богом.

***

В окно моё
чуть слышно
постучали.
Я выглянул, —
но было поздно.
Наверно, —
ангелы печали.
Но почему — так робко?
Они ещё не так стучали.
А если —
ангелы надежды?
То почему —
так поздно?


ВО СЛАВУ РУССКОГО ЯЗЫКА

Тетиву лука
чеченец натянул изо всех сил —
и запустил стрелу...
В меня?
Не знаю.
Стрела — летит, летит...
А тетива ещё дрожит:
чечевица, чечевица, чечевица...
Стрела летит...
В меня?
Не знаю.
...Чечевица, чечевица, чечевица.
Стоят: Михаил Еремин, Сергей Кулле, Нина Лосева, Владимир Уфлянд,
Сидят: Леонид Виноградов, Маргарита Разумовская, Лев Лосев. 1959
владимир уфлянд
владимир уфлянд
ГРАЖДАНИНУ УФЛЯНДУ В. И.
ОТ ПОЭТА В. УФЛЯНДА


Сиденье дома в дни торжеств
есть отвратительный, позорный жест,
отталкивающий от вас.
Ведь даже старики стоят в воротах.
Обозначающий отказ
от всякой принадлежности к народу.
Уткнувшемуся головой в диван
поэтому необходимо вам
химеру отогнать толпы орущей.
И выбраться на тротуар. А лучше
включиться в праздничный парад.
И понести немного транспарант,
где перечислены ударные цеха.
Или портрет секретаря ЦК.
А после, взяв на плечи пионера,
кричать ура, вдыхая воздух нервно.
И возвратясь домой, ещё с порога
сказать: Я навсегда с таким народом!
Есть отвратительный, позорный жест:
сиденье дома в дни торжеств.


***

Просто стало теплее от тополя,
вспыхнувшего от спички.
Просто кто-то выпросил, чтобы стало теплее...
И тлело топливо.
А зачем растоптали тело
перед фиолетовым летом?
А зачем, оплывающей горечью,
вечер чахл и ветер горяч?
«Сыпьте деревья и спите».
И кончается ночь,
и кончается день,
и кончается жизнь по ночам.
Так легко им идти по улице –
пусть в лицо кинет капли весло.
Заколдованной песня попала в строку,
в вариант непридуманных слов.
Я скажу вам:
уют нависает углом
над дорогой, ломающей свод.
Я скажу вам, что кто-то опять споёт
свою песню.
Из страсти прочитанной
пусть останется белая гавань.
И строка не умрёт несосчитанными
и упавшими в ритме словами.
Может, вы и теперь не поверите.
Шире рты, попугаи и окуни!
Всё.
Я кончил. —
Ломайте двери!
Бейте пыльные стёкла окон.

***

Набрав воды для умывания
в колодце, сгорбленном от ветхости,
рабочий обратил внимание
на странный цвет её поверхности.
— Вот дьявол!
Отработал смену.
Устал. Мечтаешь: скоро отдых!
А здесь луна, свалившись с неба,
опять попала в нашу воду!
Теперь попробуй ею вымыться!
Чтоб растворился запах пота.
Чтоб стал с известной долей вымысла
тот факт, что смену отработал.

Свою жену он будит Марью.
Хоть и ночное время суток.
Фильтрует воду через марлю.
Но ведь луна — не слой мазута.
И от воды не отделима.
Рабочий воду выливает
в соседние кусты малины.
Кисет с махоркой вынимает.
И думает:
— Вот будет крику,
коль обнаружится внезапно,
что лунный у малины привкус.
Что лунный у малины запах!


***

Я искал в пиджаке монету.
Нищим дать, чтоб они не хромали.

Вечер, нежно-сиреневый цветом,
оказался в моём кармане.
Вынул.
Нищие только пялятся.
Но поодаль: у будки с пивом
застеснялись вдруг пыльные пьяницы.
Стали чистить друг другу спины.
Рыжий даже хотел побриться.
Только чёрный ему отсоветовал.
И остановилось поблизости
уходившее было лето.
Будто тот, кто всё время бражничал,
вспомнил вдруг об отце и матери.

Было даже немного празднично.
Если приглядеться внимательней.
лев лосев
лев лосев
ДЕНЬ ПОЭЗИИ 1957

Убожество и чёрная дыра —
какой? — четвёртой, что ли, пятилетки.
В тот день в наш город привезли объедки
поэзии с московского двора.

Вот, дескать, жрите. Только мы из клетки
обыденности вышли не вчера...
На пустыре сосна, под ней нора,
тоскующий глухарь на нижней ветке...

В наш неокубо- москвичам слабо,
в сей - футуризм, где Рейн ревет: Рембо! —
где Сфинкс молчит, но в ней мерцает кварц.

В глазах от иероглифов рябо
Ерёминских, и Бродского ребро
преображается в Елену Шварц.

***

Eugene

На кладбище, где мы с тобой валялись,
разглядывая, как из ничего
полуденные облака ваялись,
тяжеловесно, пышно, кучево,
там жил какой-то звук, лишённый тела,
то ль музыка, то ль птичье пить-пить-пить,
и в воздухе дрожала и блестела
почти несуществующая нить.
Что это было? Шёпот бересклета?
Или шуршало меж еловых лап
индейское, вернее бабье, лето?
А то ли только лепет этих баб —
той с мерой, той прядущей, но не ткущей,
той с ножницами? То ли болтовня
реки Коннектикут, в Атлантику текущей,
и вздох травы: «Не забывай меня».
Михаил Еремин, Леонид Виноградов, Михаил Красильников, Лев Лосев, фокстерьер Тилль, 1961
леонид виноградов
леонид виноградов
***

Вербует верба воробьёв —
помочь ей вылезть из оврага,
но вдруг взлетает вся ватага.
Шумят берёзы у краёв:
«Осталось-то всего полшага!»
И пенится вода, как брага,
в ручье, поднявшем страшный рёв.
И плачет пьяный Огарёв,
в овраг, гремя, скатилась фляга,
других спугнувши воробьёв.


***

Я — крыса. Чуден флейты звук —
за ней, за ней, за ней...
Как жаль, что напустил в мундштук
ты, Крысолов, слюней...
***

Льву Лосеву

Прищурившись из-под очков
на стрелки часиков карманных,
спешит от сыновей дьячков
профессор к радостям гурмана.

И слушатель его спешит
в свою сырую комнатушку
Он там, перекусив, решит,
какую порешит старушку.
Источники:

rvb.ru/np/publication/contents.htm
rvb.ru/np/publication/03misc/sovpressa/troe.htm
magazines.gorky.media/slo/2001/2/filologic...

Made on
Tilda