tg —— vk —— fb —— ig
Счастливая звезда Ивана Елагина
Звёзды, коллективная травма и игра с фразеологией
Подготовила Лиза Хереш

Контекст создания

Иван Елагин — поэт второй волны эмиграции (людей, покинувших Россию в годы Второй мировой войны), чьей вечной темой был поиск жизненного пути. Всё время находясь в движении, бегстве, поиске, изгнании или послании, он постоянно стремился нащупать собственное место в кровавой эпохе. Иван Елагин не любил признавать автобиографизм своей лирики — и всё же она была плотью припаяна к тяжёлому двадцатому веку, историческому крушению, грохоту потрясений, прошедших через мир, страну, народ, семью. Рождённый в России, поэт, однако, осознаёт постоянное существование в тотальной несвободе, — вырвавшись же, лирический герой стихотворений Елагина ощущает тщетное, безысходное сиротство. Его традиционный образный ряд – звезды, дорога, зима, ночь и камни. Его поиски — географическая динамика на фоне душевного оцепенения: гораздо раньше он понял, что духу его прийти некуда, да и взять с собой нечего. Остаётся определить своё положение в замершей (и замёрзшей – холод есть важнейшая в творчестве Елагина категория) системе координат мировой кровавой истории и манифестировать в лирике собственный выбор.

Стихотворение «Ты сказал мне, что я под счастливой родился звездой…» собирает авторские приёмы и семантические ряды Елагина воедино, создавая истинно елагинское (эмиграционное, сиротское, экзистенциальное) высказывание о несвободе и поиске, холоде неба и страшных народных песнях.
Иван Елагин
Время и вечность, жизнь и выбор

Стихотворение Ивана Елагина «Ты сказал мне, что я под счастливой родился звездой...» представляет собой развёрнутое высказывание лирического героя, описывающего свои взаимоотношения с различными категориями бытия: временем и вечностью, судьбой, эпохой, предметным миром вокруг и жизненными принципами, в пользу которых он совершает выбор.

Игра с фразеологией

Это высказывание помогают организовать различные средства художественной выразительности: так, стихотворение начинается с обращения к «ты», апелляцией к уже сказанной кем-то серии фраз о предположительно счастливой судьбе лирического героя: он «родился под счастливой звездой», «судьба набросала [ему] на стол небогатые яства», он «вытянул славный жребий». Возражая против идиллического видения судьбы, лирический герой снова обращается к собеседнику, используя слово «постой», и «переворачивает» значение фразеологизма:

Я родился под красно-зловещей звездой государства!

Звезда, сулящая счастье и везение, становится государственной символикой, эмблемой страны. Происходит овеществление абстрактного понятия с одновременной сменой значения на противоположное: «счастливая» звезда на самом деле является «красно-зловещей», внушающей тревогу и страх.
Андрей Николаев, иллюстрация к «Белой гвардии»
Пространство страха

Горькая ирония лирического героя отражает отношение к реальности, в которую он погружён. Художественное пространство стихотворения, где находится лирический герой, расположено под зловещей государственной эмблемой, делающей его враждебной, несущей опасность. В стихотворении Ивана Елагина мотив взгляда сверху вниз на героя приобретает такую же коннотацию уже в следующей строке: герой рождается «под острым присмотром начальственных глаз». Образ слежки, непрерывного наблюдения контрастирует с фразами собеседника лирического героя, создаёт конфликт между предполагаемым и действительным положением дел.

Звучание эпохи

Мир, где обитает лирический герой, характеризуется цепью звуковых образов: «стук», «шелест», «громыхание», «гулкий обвал». С помощью ряда однородных членов и градации создаётся эффект всё время нарастающего шума эпохи, к тому же подкреплённого постоянным увеличением масштаба, расширением точки зрения от конкретных бытовых подробностей (печать, справки) до событий, охватывающих весь мир (мировые катастрофы). Так создаётся максимально плотное, насыщенное деталями пространство эпохи, где родился лирический герой стихотворения. Разнородный шум, от песен до громыхания митингов, создаёт образ музыки времени, к которому, согласно эссе Александра Блока «Интеллигенция и революция», необходимо относиться внимательно, воспринимать и прислушиваться к мировому концерту. Блок пишет:
Те из нас, кто уцелеет, кого не «изомнет с налету вихорь шумный», окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ.
Однако лирический герой, уцелевший, ещё празднующий жизнь, не стремится постичь мировое богатство или овладеть сокровищами. Вместо одухотворённого стремления поэтов серебряного века слушать «гремящую музыку» он выражает горькую иронию, разочарованность в нынешней эпохе.

С помощью анафоры «Я родился» герой снова и снова возвращается к моменту своего рождения, пытается осмыслить его — личная, частная жизнь противопоставляется событиям «большой», надличной истории, безразличной к простому человеку. Так как автор стихотворения родился в 1918 году, особенное внимание к дате рождения в стихотворении указывает на автобиографические черты в образе лирического героя. Временные маркеры (например, известная народная песня «Яблочко»), год, совпадающий с фактом биографии автора, конкретизируют образ лирического героя, в нём одновременно воплощаются две тенденции: к субъективности (определённый человек, чьё рождение пришлось на эпохальные мировые события) и общезначимости (целое поколение, которого коснулись описанные мировые катастрофы, временной слом).
Альбрехт Дюрер, «Руки молящегося», 1508
Потерянное поколение по-эмигрантски

В этих строках также возникает мотив разобщённости человека со временем, в котором он живёт: «в такие эпохи рождаются люди некстати». Лирический герой противостоит эпохе, где ему, частной личности, нет места. Эпоха, в которой живет герой, ему неуютна, враждебна, опасна: герой «ещё уцелел». Век, ломающий человеческую хрупкую жизнь, и герой, вынужденный вступить в поединок с жестоким временем — такая борьба часто становилась темой произведений поэтов серебряного века. Об этом же пишет Осип Мандельштам в стихотворении «За гремучую доблесть грядущих веков»:
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей;

Жестокая эпоха противопоставлена не только частному человеку, но и культуре: она «сходит со сцены, своё отработав». Пятистопный анапест, которым написано стихотворение, мерный и величественный, имеет семантику смерти и переживаемой бури. Он широко использовался в начале XX века (Иван Бунин «За измену», «Смотрит месяц ненастный», Осип Мандельштам «Золотистого мёда струя из бутылки текла»), в годы расцвета культуры, поглощённой шумом эпохи. Размером, «отработавшим своё», сошедшим с поэтической сцены, описывается тот же исторический процесс на более глобальном уровне.

Итак, ни частному человеку, ни культуре нет места под зловещей государственной звездой, в этом мире и этом времени обретение счастья невозможно.

Непреходящее небо

Но в стихотворении появляется и другой пространственный слой, также связанный с начальным фразеологизмом: вечное звёздное небо. Если звезда в этом мире оборачивается зловещей эмблемой, то в другом, «высшем» пространстве звёзды наделяются другими качествами: они «сверкают», «леденеют». Если мир «здесь»захвачен стремительным, грохочущим течением эпохи, то «там» время идёт иначе, замедляется («звезда плыла надо мной»). Звёздное пространство величественно, пространство эпохи по сравнению с ним мало, незначительно: серебристая пыль, плывущая по вселенной, безразлична к «человеческой пыли», характеризующей недолговечность жизни «здесь». В отличие от пространства, связанного с эпохой, звёздный слой не характеризуется звуковыми образами, что создает антиномию громкого звука конкретного времени — молчания, тишины небесной вечности.
Отказ от вечности

Несмотря на то, что путь к вечному небу кажется выходом из чуждой ему эпохи, спасением души (так, например, выбирает вечность Мастер в романе Булгакова), герой сознательно отказывается от этого пути: ему «надоел торжественный стиль». Литературная традиция диалога лирического героя со звездой как с элементом высшего мира, пребывающего в вечной гармонии (Лермонтов «Вверху одна горит звезда», Евгений Баратынский «Звезда») прерывается: герой «разучился» смотреть на звёзды, перестал мечтать, распалась связь между его душой и тем миром. Разочарование в вечности и ценностях, ей присущих, выражается с помощью трагической иронии: прикосновение к звезде не приобщает к истине, а отзывается только морозным узором на стекле. Использование риторических фигур («кто ответит?») с патетическим пафосом ставит вопрос о самой надобности звёздного мира.

«Мне так нужна забота…»

Лирическому герою не нужна вечность: ему нужен лишь «дружеский взгляд» и «очаг человеческий». Вместо вечного «там» герой требует тепло «здесь». Однако то, как герой сообщает о своём жизненном принципе, выдаёт его неспособность с ним сжиться: не зря он ссылается на Дельвига, поэта золотого века поэзии, носителя культуры, сошедшей с эпохи, но хранимой в памяти лирического героя. Сниженное «говаривал» одновременно и снижает фигуру поэта, разрушая пафос и абсолютную уверенность в правильности его слов, и сближает лирического героя с Дельвигом, будто они были знакомы лично — из двадцатого века в девятнадцатый перекидывается культурный мост.
Выбор героя, маркированный и формально (единственный анжамбеман – несовпадение предложения с делением на строки — на шесть строф, выдержанных в традиционном «строгом» единстве синтаксиса и строки), и содержательно (о холодности небес говорит поэт, в чью эпоху укрепилась классическая традиция стремления к этим небесам), и композиционно (финал — сильное место стихотворения), разрушает поэтическую традицию XIX века и утверждает иную позицию лирического героя, вынужденного жить в новом времени: ему, как и Мандельштаму в стихотворении «Кому зима — арак и пунш голубоглазый», «так нужна забота», что «и спичка серная согреть могла».

Экзистенциальная пустота

Разочарованный в нынешнем времени, которое ломает и людей, и забывает о культуре, не верящий в традиционный для прошлого века путь из равнодушного мира к вечному, к диалогу со звёздами, герой выбирает мир здесь, требуя тепла и комфорта. Отказываясь от связи с высшим, он хорошо осознаёт трагичность подобного выбора: всё стихотворение проникнуто горькой иронией.
Made on
Tilda