tg —— vk —— fb —— ig
Смех и молчание
О прозе главного мизантропа русской литературы
Подготовил Максим Кармаза


I. БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Рассказ «Стена» впервые был опубликован в 1901 году в 244 номере газеты «Курьер» —ежедневной демократической газеты о политике, литературе и общественной жизни, выходившей в Москве с 1897 по 1904 год, куда Леонид Андреев отлично вписывался со своими фельетонами и злободневными репортажами.

В 1901 году издательство «Знание» напечатало первый сборник его рассказов. Успех пришёл сразу: только с сентября 1901 по октябрь 1902 года сборник переиздавался четырежды. За это время он принёс автору шеститысячный гонорар, громкую славу и — главное — безоговорочно высокую оценку критики. Среди многочисленных откликов в прессе особо выделялась хвалебная статья Н. К. Михайловского, авторитет которого служил для читателей гарантией писательского таланта и профессионализма. Основа литературной карьеры была заложена.

В 1902 году был издан второй сборник рассказов Андреева, дополненный в частности «Стеной», «Набатом», «Бездной» и «Смехом». Несмотря на небольшой временной промежуток между изданиями двух сборников, в последнем исчезает пафос «правды жизни»; Андреев опровергает ожидания от него как от писателя-реалиста.
Леонид Андреев с дочерью
II. КРИТИКА

Рассказ «Стена», как и следовало ожидать, произвёл неоднозначное впечатление на читателей и критиков. Пётр Ярцев в «Письмах о литературе» отмечал, что в «Стене» «чувствуется стремление к грандиозным образам, но нет теплоты вдохновения» и что «во всём проглядывает надуманность — притязательная и досадная». Михаил Бессонов считал, что в этом рассказе автор подражает Метерлинку. Горький же в письме к Андрееву от 2 декабря 1901 года писал: «"Стена", при всей её туманности, внушает нечто большее». Наконец, стоит привести отклик Скабичевского (статья «Литературные волки»): «Это не творчество, хотя бы декадентское, а припадок какой-то психической болезни...» И это очень показательная рецензия. Андреева не понимали, его рассказы считали «туманными», неясными, болезненными и требовали их разъяснения. Юные читатели, студенты просили Андреева расшифровать символику «Стены».

Впрочем, объяснения автора не удовлетворили читателей. Напротив, они лишь породили новые вопросы к нему:
Для тех, кто чувствует стену, которую на каждом шагу строит действительность, мои объяснения не нужны. А тем, кто стены не чувствует или беззаботно торгует падающими с неё камнями, мои объяснения не помогут.
«Биржевые ведомости», 1902, 13 ноября, № 310
III. ОСОБЕННОСТИ ПРОЗЫ АНДРЕЕВА ТОЙ ПОРЫ

В письме к участнице освободительного движения А. М. Питалевой от 31 мая 1902 года Леонид Андреев написал следующее: «"Стена" — это всё то, что стоит на пути к новой совершенной и счастливой жизни. Это, как у нас в России и почти везде на Западе, политический и социальный гнёт; это — несовершенство человеческой природы с её болезнями, животными инстинктами, злобою, жадностью и пр.; это — вопросы о смысле бытия, о Боге, о жизни и смерти — "проклятые вопросы"».

В самом рассказе о стене сказано, что «она поднималась, прямая и гладкая, и точно разрезала небо на две половины», «как и небо, рассекала она землю, лежала на ней как толстая сытая змея, спадала в пропасть, поднималась на горы, а голову и хвост прятала за горизонтом». Этот мотив «рассечённости» — частый мотив в прозе Андреева: «точно разрубленный» череп Иуды («Иуда Искариот»), с которым связано раздвоение, раскол в его душе, лицо Иуды, о котором сказано, что оно «двоилось», и т. д.

Оппозицию этому делению мира (чего-либо) на две половины составляет его «единство»: ощущение трагичности бытия пронизывает все его сферы. Как скажет Василий Фивейский в одноимённой повести: «На земле ад, на небе ад! Где же рай?» И неслучайно в начале «Стены» небо и «чёрная земля» будто бы сливаются: «И наша половина неба была буро-чёрная, а к горизонту темно-синяя, так что нельзя было понять, где кончается чёрная земля и начинается небо». Стена и бездна — метафоры бессмысленного существования, которое всегда кончается поражением. Стену нельзя преодолеть, пробить, о стену можно биться бесконечно, и так же бесконечно можно падать в бездну. «Волевое устремление — принцип существования личности — пресекается жизнью повсюду», — пишет А. В. Богданов.

Любопытно, что нравственный закон внутри себя, человека в себе герои Андреева «перешагивают» не задумываясь; стена же является для них внешней, но непреодолимой преградой. Скажем, доктор Керженцев в рассказе «Мысль» оружием логики (и совсем не прибегая к идее Бога) уничтожил в себе «страх и трепет» и даже подчинил себе чудовище из бездны, провозгласив карамазовское «всё позволено». Однако Керженцев переоценил мощь своего оружия, и его тщательно продуманное и блестяще исполненное преступление (убийство друга, мужа отвергнувшей его женщины) окончилось для него крахом; безукоризненно разыгранная симуляция сумасшествия сыграла с сознанием Керженцева злую шутку. Вот что о Керженцеве писал Богданов в той же статье «Между стеной и бездной»: «Мысль, ещё вчера послушная, вдруг изменила ему, обернувшись кошмарной догадкой: "Он думал, что он притворяется, а он действительно сумасшедший. И сейчас сумасшедший". Могучая воля Керженцева потеряла свою единственную надёжную опору — мысль, тёмное начало взяло верх, и именно это, а не страх расплаты, не угрызения совести проломило тонкую дверь, отделяющую рассудок от страшной бездны бессознательного. Превосходство над "людишками", объятыми "вечным страхом перед жизнью и смертью", оказалось мнимым».

Мир Андреева — это мир, где человек и вещь меняются местами. О голодном сказано: «Он сидел, прислонившись к камню, и, казалось, самому граниту было больно от его острых, колючих лопаток. У него совсем не было мяса, и кости стучали при движении, и сухая кожа шуршала» («Стена»). Неслучайно прокажённый обращается к стене: «Убийца! Отдай мне самого меня!» Это не люди, а ходячие мертвецы; это не жизнь, а царство мёртвых — «сатанинский хохот ночи» (усталой, задыхающейся, угрюмой). Мир будто бы перевёрнут: «Но, умирая каждую секунду, мы были бессмертны, как боги». Можно также увидеть параллель между стеной и спинами людей, стоящих перед ней: « Убейте нас. Убейте нас. Резким движением мы вскочили на ноги и бросились в толпу, но она расступилась, и мы увидели одни спины. И мы кланялись спинам и просили: — Убейте нас. Но неподвижны и глухи были спины, как вторая стена. Это было так страшно, когда не видишь лица людей, а одни их спины, неподвижные и глухие» («Стена»). Человеческое равнодушие столь же непреодолимо, как и стена.

Это — больной мир. Его исцеление (примирение мира с человеком: ночь «плакала слезами раскаяния и тяжело вздыхала») — скорее исключение, нежели закономерность. Потому путь человека у Андреева можно изобразить следующим образом: вниз, где всё невыносимо плохо, затем — неожиданно хорошо, а потом снова ещё хуже, ещё ниже — и это падение в бездну будет продолжаться вечно.
Смех же (так называется и один из рассказов писателя) становится главным художественным методом автора. Мир страшен и ужасен, жизнь бессмысленна и невыносима, человек жалок и ничтожен. Так, в дневнике за 1897 год Андреев запишет:
Возмущаются у нас деспотизмом, с криком указывают на жертв бесправия, — дурачьё! Вот кто деспот, вот кто наш враг, наш убийца — жизнь проклятая. Как обессилен, как жалок человек!
Что остаётся делать? У человека, по мнению Андреева, есть два пути: умереть или сойти с ума, начать безумствовать, начать смеяться над своим положением (стоит вспомнить Василия Фивейского, который сходит с ума и кричит крестьянину Семёну, лежащему в гробу: «Тебе говорю — встань!»).
IV. АНДРЕЕВ И ДОСТОЕВСКИЙ

В 1900 году Андреев пишет рассказ «Молчание». И, как часто бывает у Андреева, название этого рассказа не сводится к одному образу, к одной идее. Это «молчание» можно трактовать не только как неумение человека выразить себя, но и как принципиальную позицию всего мироздания по отношению к человеку. Василий Фивейский спрашивает: «Так зачем же я верил? Так зачем же ты дал мне любовь к людям и жалость? Так зачем же всю жизнь мою ты держал меня в плену, в рабстве, в оковах?» — и Бог молчит. Андреев приходит к выводу, что решать свою судьбу должен сам человек. Писатель заявляет: «Царство человека должно быть на земле», а призывы к Богу человеку враждебны. Так, богоборческая тема становится одной из ведущих в творчестве Андреева.

Это — огромный, может быть, самый сильный выпад в сторону «Легенды о Великом инквизиторе» Достоевского, содержание которой можно свести к идее непоколебимой веры в Бога. Христос Андреева, в отличие от Христа Достоевского, не всеблаг; он молчит, а не целует вопрошающего в уста.

Как заканчивается эта вставная притча из «Братьев Карамазовых»? Инквизитор умолкает, пленник безмолвен. «Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но Он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные, девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идёт к двери, отворяет её и говорит Ему: "Ступай и не приходи более. Не приходи вовсе... Никогда, никогда!" И выпускает Его на "тёмные стогна града"». Алёша спрашивает о дальнейшей судьбе Инквизитора. «Поцелуй горит на его сердце, отвечает Иван, но старик остаётся в прежней идее». — «"И ты вместе с ним, и ты?" — горестно воскликнул Алёша. Иван рассмеялся».

В дневнике за 1897 год Андреев записал: «Верно сказал Достоевский, что лучшее определение человека — это «животное, ко всему привыкающее». Впрочем, Достоевский писал не совсем так: «Человек есть существо, ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее определение человека» («Записки из Мёртвого дома»). Но Андрееву, декаденту, важно то, что человек — зверь, предатель и трус. «Звериное, первобытное начало, единственно соответствующее мировому хаосу, прячется в каждом человеке и, как полагает Андреев, не так уж глубоко. В рассказах «Бездна» и «В тумане», вызвавших целую бурю в прессе, писатель показал, что бессознательное, лишь снаружи прикрытое рассудочными императивами, этическими нормами, убеждениями и принципами, таит в себе грозные силы, не поддающиеся контролю. Это бездна, населённая чудовищами насилия и разврата; как и стена абсурда, она давит на хрупкое человеческое сознание, — только не снаружи, а изнутри», — пишет Богданов.

Если рядом с приятием жизни в произведениях Достоевского всегда присутствует герой-бунтарь, т. е. герой, заявляющий своё неприятие Творца и Божьего мира (именно таков Иван Карамазов), то Андреев считает такой бунт бессмысленным. В дневнике за 1897 год он записал следующее:
Противно писать, противно говорить, ибо всё это ни к чему. Хоть сотни дневников испиши, ни на йоту лучше не станет, ни на линию не изменится жизнь. Те чёртовы гири, которые тянут меня на дно, ни одного золотника не потеряют из своей тяжести; те железные пальцы, которые впились в моё горло и душат меня, не разожмутся. Жаловаться!.. Но кому я буду жаловаться? Какой смысл в этих бесцельных, бессильных жалобах, являющихся одной каплей в море таких же жалоб, отовсюду поднимающихся к небу и нигде не получающих удовлетворения, ниоткуда не получающих ответа.
Наконец, Достоевский считает, что нельзя построить счастье на несчастье других («Бунт», «Пушкинская речь»). Андреев же утверждает: даже такое счастье построить невозможно.

«Пусть стоит она, но разве каждый труп не есть ступень к вершине? Нас много, и жизнь наша тягостна. Устелем трупами землю; на трупы набросим новые трупы и так дойдём до вершины. И если останется только один, — он увидит новый мир. И с весёлой надеждой оглянулся я — и одни спины увидел, равнодушные, жирные, усталые. В бесконечном танце кружились те четверо, сходились и расходились, и чёрная ночь выплёвывала мокрый песок, как больная, и несокрушимой громадой стояла стена.

— Братья! — просил я. — Братья!

Но голос мой был гнусав и дыхание смрадно, и никто не хотел слушать меня, прокажённого.

Горе!.. Горе!.. Горе!..
» — восклицает главный герой «Стены».

О счастье, построенном на костях, Андреев писал: «Относительно голодного и повесившегося или повешенного я поясню примером. Много благородных людей погибло в Великую Революцию во имя свободы, равенства и братства, и на их костях воздвигла свой трон буржуазия. Те обездоленные, ради которых они проливали свою кровь, остались теми же обездоленными — тот умер за голодного, а голодному от него даже куска не осталось. Седая женщина, требующая от стены: отдай мне моё дитя — это мать любой из ваших подруг, или студента, сосланного в Сибирь, или покончивших с собой от тоски жизни, или спившихся — вообще так или иначе погибших в жестокой борьбе». Однако в письме к В. Вересаеву (1904 год) Андреев выразил горячее сочувствие борцам Великой французской революции: «А красив человек — когда он смел и безумен и смертью попирает смерть... Мне всегда легче становилось при воспоминании о марсельцах».

А про «прокажённого» Андреев писал так: «Люди перед стеной — это человечество — в его исторической борьбе за правду, счастье и свободу, слившейся с борьбою за существование и узко личное благополучие. Отсюда то дружный революционный натиск на стену, то беспощадная, братоубийственная война друг с другом. Прокажённый — это воплощение горя, слабости и ничтожности и жестокой несправедливости жизни. В каждом из нас частица прокажённого».
V. ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНАЯ МАНЕРА АНДРЕЕВА

Наконец, стоит сказать пару слов о стилистике Андреева, который отмечал: «Мне нужно, чтобы слова мои гремели, как гром, а вместо того слышится жалкий воробьиный писк. Тяжело и смутно на душе». Отсюда — столь грубый, резкий стиль, часто возмущающий читательский слух: «задыхалась», «стонала», «выплёвывала», «мучительно», «зловонный», «смрадный», «кровь», «харкала» и пр.

Цвет и звук — две важные составляющие поэтики Андреева. Тёмно-синий, буро-чёрный, красный, розовый, белый — эти цвета если и появляются, то сразу превращаются в оттенок чёрного. Тьма у Андреева всеобъемлюща (так даже называется один из рассказов). Звуки в рассказах призваны подчеркнуть то же дисгармоничное начало мира: зёв, звуки саранчи, стоны. В дневнике за 1898 год Андреев написал: «О, если бы все мысли я мог выразить в одном звуке! Какой дикий, ужасный был бы этот звук, продолжительный, звенящий, полный отчаяния, тоски и боли. Я слышу этот звук! Вот он звенит среди мрака, тишины, пронзительный, резкий, настойчивый и дикий. В нём плачет человеческая душа, скованная телом; в нём плачет человек. Звёзды трепещут, содрогаясь — и вдалеке ответно завывают собаки».


VI. АНДРЕЕВ И ЕГО ЛИТЕРАТУРНОЕ ОКРУЖЕНИЕ

Знаменитые современники Андреева заявляли о себе по-разному. Горький пришёл в литературу с лозунгом «человек — это звучит гордо», со стремлением вернуть слову «человек» полноту его значения (Горький вообще говорил: «Я в мир пришёл, чтобы не соглашаться», чем объясняется его полемика и с Толстым, и с Достоевским, и с тем же Андреевым). Андреев же — с упаднической верой (вернее, безверием) в человека. Возможно ли найти большего мизантропа в русской литературе, чем Андреев? Однако в этом — его гений.
Я отчаяннейший эгоист. Но опять-таки — что ж поделаешь? Чем я виноват, что преобладающее во мне чувство к людям — презрение, а иногда — ненависть? Дайте мне рецепт, по которому я мог бы претворить эти чувства в одно: любовь — и я с удовольствием сделаю это. Ведь с любовью жить куда легче, чем с презрением и ненавистью. Но раз рецепта нет — стало быть, и суда нет. Ужасно тяжело быть человеком!
Дневник за 27 марта 1897 года
Однако есть и более жизнеутверждающая дневниковая запись писателя, которой я и хотел бы закончить: «Я хочу… показать, как несчастлив человек, а вся его жизнь ... есть нечто чудовищное». «Пусть мои рассказы, подействовав на читателя, как на страшный сон, укажут путь к пробуждению» цель творчества для Андреева, рассчитывавшего, как видно, в первую очередь на читателей.
Made on
Tilda